Нефрит и киноварь

      Брату, чья любовь погибла, так и не узнав о питаемых в отношении неё нежных чувствах, было хуже, несравнимо хуже, так ведь? Так что Лань Сичэнь не имел права жаловаться. Он и не жаловался. У него эти самые чувства приняли, его возлюбленный был жив и, слава богам, здоров. Сложно дать наименование связи между ними, с учётом того, что для всего общества они являлись лишь назваными братьями и вряд ли бы перешли когда-нибудь эту черту. Но если его А-Яо просто будет с ним, даже пусть они смогут лишь изредка украдкой вырывать моменты наедине, Лань Сичэню бы хватило. Так он думал раньше. Получив что-то, человеку свойственно начать желать большего. Он хотел видеть А-Яо чаще, даже несмотря на преимущество статуса братьев, позволявшее встречаться регулярнее, чем он мог когда-то мечтать. Лань Сичэнь, один из двух возвышенных нефритов клана Лань, был бесконфликтным по натуре человеком, с сильной волей и твёрдым характером, но куда более открытым и располагающим, чем Ванцзи, и, как ему казалось, далеко не таким ранимым; Цзинь Гуанъяо был гибким и кротким, почтительным ко всем без исключения, чему его научила жизнь, и все эти качества, казалось, удваивались в его отношении к эргэ, но в тоже время окрашивались несвойственной обычно мягкостью и теплотой. Ужились два непохожих характера удивительно просто, почти идеально дополняя друг друга, и тем не менее между ними возникали и ссоры. Лань Сичэнь не раз подмечал удивительную схожесть между собой и Ванцзи, ему тоже хотелось иногда забрать одного человека в Гусу и спрятать. Только вот, думал глава клана Лань, скорее Старейшина Илин поднимется из мёртвых и согласится жить с Ванцзи, чем А-Яо откажется от своих амбиций и разделит с ним кров, затерявшись в туманах Облачных Глубин.  — Почему для тебя так важна эта власть? — спросил Лань Сичэнь, когда Цзинь Гуанъяо, немного увлёкшись, в очередной раз рассказывал о, в общем-то, очень даже дельных проектах и изменениях, которые воплотил бы в жизнь, будь он главой клана или Верховным заклинателем.  — Эргэ, — адепт клана Цзинь прервался на полуслове, — прошу прощения, если тебя утомляют мои речи. Но это были всего лишь мысли, которым, скорее всего, и не суждено когда-либо стать реальностью, — помолчав немного, он добавил тише. — Тебе право наследования было дано с рождения.  — Ты думаешь, я просил об этом? — ответил Лань Сичэнь. Он — глава одного из четырёх великих орденов. И что? Он едва вышел из мальчишеского возраста, когда отец погиб, Облачные Глубины сгорели, а на его плечи легла не только власть, но и ответственность за жизни всех людей его клана и вдобавок война. Просил он о такой власти?  — Но разве это справедливо, что я вынужден был выгрызать зубами себе хоть какое-то признание, доказывать каждому, что я стою чего-то большего, чем плевка в спину и упоминания моей матери? Я ведь тоже мог быть прямым наследником.  — Ты сейчас прямой наследник, — слова вырвались прежде, чем Лань Сичэнь подумал о том, что их не стоило говорить.  — Я не хотел, чтобы мой брат погиб, а племянник остался сиротой, — лицо Цзинь Гуанъяо побледнело.  — И я не хотел, чтобы мой отец погиб.  — Разумеется. Я не должен был тревожить эргэ пустыми разговорами, — Цзинь Гуанъяо начал пытаться перевести тему и закрываться в себе. Лань Сичэнь этого не хотел.  — А-Яо, — он протянул руку над низким столиком, за которым они вели беседу, и осторожно погладил того по щеке, — тебе было больно. Я понимаю.  — Они до сих пор смотрят на меня так, будто у них на устах вертится «сын шлюхи», — в голосе звучало уже меньше гнева, скорее, раздражённая усталость. Мужчина дёрнулся вслед за пальцами, подставляясь под ласку. А-Яо редко бывал с ним таким откровенным, говорил о том, что его на самом деле тревожит. Хотелось защитить.  — Ты же знаешь, что ты намного выше этих гнусных сплетен. Цзинь Гуанъяо доверял свою боль только Лань Сичэню, и то, как сам глава клана Лань даже не догадывался, а был уверен, далеко не всю. Лань Сичэнь не доверял свою боль никому, даже А-Яо. Светлый образ мудрого и отважного молодого главы ордена Лань прочно поселился в сознании народа, с близкими он позволял себе быть более открытым, терпеливым и всегда готовым выслушать. Но у самых дорогих ему людей зачастую имелись собственные проблемы, и Лань Сичэнь хотел быть для них маяком, выводящим из мрака. Привыкший играть роль "старшего брата", он считал своим долгом поддержать того, кто в этом нуждался. Он, скорее, не боялся довериться, а отрицал само существование своей боли, думал, что у других она значительнее, что они прежде нуждаются в помощи. Между тем не только Ванцзи тяжело переживал смерть матери. И иногда чувства всё же выходили наружу потоком сумбурных мыслей и казавшейся глупой жалостью к себе.  — Я бы защитил тебя ото всех грязных языков, если бы ты был со мной в Гусу, — всего лишь слова, Лань Сичэнь знал, что это невозможно.  — Моё место в клане Цзинь, — даже тень фантазии разрушил показавшийся жестоким ответ, — но по-настоящему дома я себя чувствую только с эргэ, — Лань Сичэнь улыбнулся. Все тревоги вдруг разом вылетели из головы от одной лишь тёплой фразы.  — Я не хотел обесценивать твою боль, — продолжил Цзинь Гуанъяо. Несправедливо вообще сравнивать чувства по какой-то шкале. Я знаю, ты тоже страдал, в конечном итоге, нам больно одинаково. Я тоже хочу защитить эргэ ото всех тревожных дум. Улыбка А-Яо озаряла подобно солнышку, она одна — Лань Сичэнь знал, что так, искренне, нежно, тот улыбался только ему — была способна с лёгкостью прогнать тучи над его головой. В тот момент Лань Сичэнь мог лишь в очередной раз удивиться, как А-Яо умудрился прочитать его мысли. Но позже, намного позже, он подумал, что не согласен с этим великодушным высказыванием. Говорил ли тогда А-Яо обо всех людях вообще или только о них двоих, Лань Сичэнь не знал, но в том, что тот признавал его боль ничуть не меньше своей, был уверен точно. Но нет. У чувств всё же, наверное, есть шкала, и тогда, по сравнению с тем, что было сейчас, боли Лань Сичэнь, можно сказать, не чувствовал. По-настоящему она пришла — нет, не когда раскрылась жестокая правда об ужасных деяниях главы клана Цзинь, — когда А-Яо не стало.