Катана обрубила нити

Ни один сладостный момент, прививающий истому к озябшему телу, не затмит кровавую бойню мыслей, что крутились у кицунэ в голове, — так она думала, такой был привит исход в лисьем складе ума. До самого мозжечка втерла себе мысль о несчастьях; была уверена, что не достойна благополучия и спокойствия. В очередной раз, заглядывая на перебинтованную и медленно заживающую лапу, отрекалась от мнимого благополучия, ставя на первое место хладнокровие и невозмутимость. Топчет плавно разгорающееся пламя возле сердца. И не замечает, как обжигает покалеченные лапы. Она смотрит в глаза дзенину, что нравственно установил правила в своем доме: ничего не трогать, без него в помещении не находиться, выполнять каждое поручение. Сравнивает проживание с ним, как каторгу, но послушно фыркает и поддается. Такао же был доволен происходящим; аура кицунэ злых духов отпугивала, да и лиса сама всех крыс с дома прогнала. — Иди сюда, — он подзывает юного зверя к себе, и Мэй неуверенно топчется на месте. За столь короткие мгновения, длинною в несколько дней, она успела полностью прочитать Такао. Сейчас, когда его глаза пестрят ехидным блеском, а губы невозмутимо сомкнуты, лиса понимает, что происходящее ему нравится. — лапу осматривать будем. Она передвигается медленно, чуть прихрамывая, но полностью доверяя седовласому мужчине. Его ладони, холодные до ужаса, но притягательно живые, вытянулись к пострадавшему месту. Пальцы выжидающе зудят, когда зрачки-обсидианы в какой-то нервозности пробегаются по аккуратным и гладким чертам зверя. Кицунэ демонстрирует не полностью зажившее ранение и насупливается; где-то внутри мечется желание скорее сбежать, пока злой рок не нашел ее и в этом месте. Но холодные пальцы, иссохшие и израненные, протягиваются к ее макушке. Лиса вздрагивает, ощущая поистине разгоряченное прикосновение, когда Такао в очередной раз приглаживает огненную шерстку у основания лба. Мэй терпеливо выжидает, когда колдун прекратит со своими фокусами, но даже не замечает, как хвост заботливо выдает ее с потрохами. — В какой-то степени я даже завидую тебе, — он говорит это с нескрываемой обреченностью, когда его ладонь ложится на заостренные уши зверя. Мэй слушает внимательно и слишком по-человечьи заглядывает ему в усталые глаза. Она знает, о чем пойдет диалог. Покрытые кровью бинты все говорили за него; дрожащие и сверхъестественно бледные руки в немой надежде выхватывали тонкие нити волшебства из екая. — Но теперь понимаю, что это был обман разума. Но все уже далеко, не здесь. Раны на тебе заживают, да и ты свое тело магией подпитываешь, а значит, что умирать не собираешься. Может быть немного... Может еще чуть-чуть... Может на одно мгновение предаться мысли, что это лишь саморазрушение, и никакого злого рока не существует? Останься она здесь хоть на немного, остановит шестеренки судьбы и предотвратит катастрофу? Позволяет на секунду себе забыться и впасть в анабиоз от приятных прикосновений тонких ладоней. Чувствует каждую линию на коже, заботливо поглаживающей ее. Дивится собственной реакции, но в легком удовольствии сощуривает глаза. На момент. На легкое мгновение. В очередной раз заглядывает на Такао и замечает, как непроизвольно в глубине сознания взращивает ростки доверия, присыпая новую горсть земли. Теперь в недосягаемом образе самовлюбленности и мудрости она видит внутреннего мальчишку, который всю жизнь мечтал воспроизвести хоть одну сказку в реальность. Не жалея ни себя, ни время, он усердно, из раза в раз, получал то, что ему от природы не дано. Платил кровью и потом, но в конечном счете добился своего. По проволокам вен растекается магнезия, возникшая в последствии великого уважения к этому человеку. Теперь его блеклые волосы превращаются в распустившиеся бутонами лилии, пестря и сверкая в ясных глазах зверя. Острые и грубые черты лица сглаживаются, становятся аристократично прекрасными и даже какими-то домашними. А на устах, ни разу так и не сдвинувшихся ни на миллиметр вверх, наконец заиграла маленькая искра удовлетворенности. На некоторое мгновение Такао даже забывает, что перед ним не обычная лиса, а екай, способный мыслить, как истинный человек. Не житель деревни, а женщина, которой от природы дано колдовать. Но ежедневное фырканье, виляние хвостом у носа и клочки шерсти по углам губили в нем привычную проницательность и недоверие. Перед ней он позволяет себе скинуть с плеч тяжкое хаори, размять руки и наконец вздохнуть полной грудью. Колдун больше не видит в Мэй незнакомку. Даже не зная имени и происхождения, он мирится с участью и позволяет кицунэ хозяйничать в его собственном доме. А Мэй и не против. Аура, застилающая данное помещение, была мистически роскошной, будто сходила с какой-то из картин, висевших на каждом углу. Здесь разило домашним уютом вкупе с ароматом лесного хвороста, чуялся легкий мороз и открывался вид на тростник, обросший вокруг всей деревни; застилающий ее и скрывающий от посторонних взоров. — Я проветрю помещение, а ты пока прогуляйся, будь добра. — он давит голос на последней фразе, выделяя те два злополучных слова. Но кицунэ знает: это не просьба, а настоящий приказ. Она — не хозяйка этого дома, нечего капризничать и ерничать; послушно выходит, спускается на помост и выдвигается вглубь деревни, встречаясь с огромным количеством удивленных взглядов. Необычная гостья, живущая у главы деревни, определенно вызывала немое изумление. Не так сильно у взрослых, — людей, определенно понимающих суть и происходящее, — как у детей. Для них кицунэ — персонаж, сошедший прямо из сказки; для кого-то обернувшийся кошмаром, а для кого-то — счастливым финалом. Но ни одни, ни вторые — никто из них так и не осмелился подойти. То ли дело было в слишком ясном для зверя взгляде, то ли в том, что ни у кого в карманах не осталось ни кусочка тофу. Лисица жадно глотает нарастающую панику вместе с незаметной дрожью у изгибов. Вальяжно выпрямляется, подпирая раненное и не зажившее место к густой шерстке на груди, и все так же оглядывается по сторонам. Уши прижимаются к блестящей макушке, а ясный и проницательный сапфировый укор будто выискивает кого-то, надеется, что прервет ее одиночество и скроет возникший страх. Но реальность сурова. И никто так и не приходит на обреченный лисий вдох. С опаской и трепетом у полуживого разбухшего сердца выискивает омутами место для уединения. И находит. Хромая, пробирается сквозь мириады сверкающих взглядов прямиком в бездну — темное непросветленное место, до куда доходит лишь единый взор. Она верит лишь ему, и то, находясь в легкой ошеломленности. Смотрит на густые черные локоны и дивится, как он может так спокойно ходить по земле. От него разит кровью, но не как от Такао. Он пропитался собственной, Кадзу — чужой. Мэй находилась между, метнувшись то к одной крайности, то к другой. Но в крови у нее лишь подушечки пальцев, да основания ногтей. Она играется, промокнув ладошки, и хихикает, слизывает. Синоби окунул свои руки по локоть. И это его работа. У ниндзя нет чувств: ни жалости, ни любви, ни привязанности. Есть только верность контракту и родной деревне. Цепной пес, смотрит на лису с некой отстраненностью и забавой. Не верит, хоть и не сопротивляется ее нахождению здесь. Если надо — убьет, даже под угрозой проклятий и смерти. Потребуют — будет пытать. У ниндзя нет чувств. Есть только верность. И даже сейчас, осознавая всю эту истину, Мэй отчаянно рвется к непоколебимому силуэту. Только он не питает интерес к ее натуре, смотрит исключительно по повадкам и фактам, разложенным в его сознании по полочкам. Его ехидная ухмылка, приклеенная к лицу, исчезает лишь во время одиночества. Стоит Мэй снова приблизиться, в очередной раз фыркнуть — он не сдерживает уголки губ и сдается под натиском. — Чего тебе, пушистая? Соскучилась? — даже сквозь безумно холодный тон, льдиной придавливающий ее к опустошенности, она все же выуживает слабые нотки сарказма. Не таит на него злобу, потому что знает его манеру общения наизусть. По-другому Кадзу и не умеет. — Пришла навестить? Лиса ничего не говорит, и Кадзу считает это за утвердительный кивок. Мужчина лишь хмыкает и молча продолжает вбивать иглы в деревянную доску с вычерченными на ней кругами. Тренируется, — мелькает очевидная мысль в голове кицунэ, и та, дабы не отвлекать синоби, медленно покидает поле его зрения. — Останься. — резко обрывает он, вызывая ком удивления. Лицо его, ровное, как плато, не искажается столь привычной усмешкой. Остается все таким же невзрачным, будто исчезая прямо на глазах. — Шерсть, как огонь. Успокаивает. Будь, не мешаешь. Кицунэ даже не понимает чему удивлена больше: просьбе остаться или тому, что Кадзу смог залезть в ее голову и выудить оттуда только-только подкравшуюся мысль? Пытается подавить в себе ростки негодования и садится рядом, своим взглядом выслеживая каждое движение мозолистых ладоней. Она видит, как они заметно напрягаются, выдерживают иглу прямо у основания, и секунда — они уже в древесине, проделывая в центре тысячное отверстие. Ловкость рук действительно завораживает, и Мэй заметно виляет хвостом. — Нравится? — снова задает вопрос он, приостанавливая очередную попытку броска. Кицунэ даже головой махать не пришлось — Кадзу теперь полностью отбирал ее мысли. — Защищаться всем надо. Тебе тоже. Умеешь? Она совершает утвердительный кивок и приоткрывает пасть, демонстрируя ряд белоснежных и ужасно острых зубов. Ниндзя хмурится. — Недостаточно. А в человеческой форме что? — вопрос, заданный из любопытства, бьет укором по честолюбию лисицы. Она поникает макушкой. Кадзу делает вид, что не замечает смены настроения, но давить прекращает. — Надо уметь защищаться в любом виде. Человек, лиса — неважно. Так и не только себя в живых оставишь, но и остальных. Шансов на удачу больше. Победить сможешь. Лиса больше никак не реагирует. Сидит покорно, да иногда мордочкой шевелит, чтобы лучше руки Кадзу видеть, запоминать. Ниндзя и не настаивает; сам не привыкший к длительным разговорам даже не знает, как лучше начать обсуждать какую-либо тему. Но спустя тянувшиеся вечностью несколько молчаливый секунд, ответ находится как-то неосознанно и неординарно. — Давай научу. За то, что не ушла. —кицунэ не сразу понимает суть происходящего, а потому лишь неуверенно поворачивает свою макушку. Кадзу привстает, отряхнув только-только появившееся снежинки на плотной ткани. — Если вдруг захочешь — прибегай. Научу. Помогать будешь. А сейчас поздно уже, вечер. Не видно ничего. Дни короткие. Кадзу лишь на секунду смотрит в ее глаза, но все понимает. В них пылает заинтересованность, сжигает восхищение и разъедает пепел. Бурная реакция, возникшая лишь на долю секунды, побудила легкий смешок и даже какое-то изумление. — Пройдем, проведу. — твердит он, сделав первый шаг. Показывает, что повторять не намерен, а потому собирается уходить и без нее. Лиса, довольно быстро подхватив мысль, срывается с места и послушно следует за расслабленным синоби. — А то опять трястись будешь, пушистая. Тут тебя никто не тронет. Его походка, одновременно ровная и неуклюжая, была сравнимой с шагом обычного деревенского мужчины. Если бы кицунэ встретила его при других обстоятельствах, да в другом месте — ни за что бы не поверила, что Кадзу синоби. Средь толпы его выделяет лишь слишком аккуратное лицо, да манеры. Чувство долга и ответственности, одурманенные легкой загадочностью и недоверием. Сколько Мэй не встречала ниндзя, всегда старалась обходить их десятой дорогой, трусливо и извечно поджимая хвост. Но сейчас, идя вровень с убийцей, она ощущает лишь разливающееся по организму тепло и защищенность. Ускоряет шаг, пытаясь отогнать мысли, и краем глаза замечает, как Кадзу тоже ускоряется. Изумленно приостанавливается, уже повернув голову на своего компаньона. И усмешка сдала его с потрохами. Срывается резко, подобно добыче, и убегает от хищника, который, с легкой забавой в глазах, усердно догонял сбегающую с места преступления лисицу. Удавалось у него это уже с трудом из-за почти зажившей звериной лапы. Да и он не сильно-то и старался. Когда видит, как пушистый хвост прячется за полуоткрытой ширмой, а из горящего окна доносится недовольное бормотание, глубоко вздыхает и, оборачиваясь, направляется в свою обитель, пропитываясь вечерним полудремом. Когда лисица, запыхавшись, забегает прямо в покои Такао, тот неосознанно отскакивает назад и спотыкается о собственный футон, нервно бурча и приземляясь прямо на подушку. Довольный взгляд двух сапфиров пробегается по ломанным линиям хмурого лица, и лисица понимает, что ее ожидают очередные причитания. — Совсем как ребенок. Все вы, екаи, ведете себя, как человеческие дети. И забавно, и трудно. Я уж думал, что ты сбежать успела или заблудиться. Набегалась? — злобные процеживания закончились довольно быстро, как и догорающий фитиль свечи. Когда дом поглотило огромное темное полотно, каждый из этих двоих забился по углам и сладко засопел. Кроме кицунэ, обдумывающей сказанные Кадзу слова. Они настолько вдохновили, настолько наполнили ее надеждой, что приходящая до этого сонливость сошла на нет. Она слишком буквально восприняла эти слова, но именно они послужили той самой надеждой. Тем укором, от которого Мэй пыталась долгое время сбежать. И сейчас, будто срывая все ширмы с истины, она узнает правду. Она не боялась своей людской сущности, не могла возненавидеть ее. Страшилась лишь одного. Что даже имея две руки и две ноги вместо лап, все равно не сможет защитить то, что утекало прямо сквозь пальцы. Только когда с тела спала многолетняя шерсть, а кожа покрылась миллиардом мурашек, Мэй наконец полноценно встает. Не на четыре лапы, а на две длинные и худощавые ноги, искусно прикрытые шелковым обрубком ткани, создающий слабый образ кимоно. Неуверенно шатаясь и перекатываясь с ноги на ногу, она покидает дом. Полная надежд, полная желаний, Мэй, в очередной раз не щадя сил, мчится прямиком к заветному дому. Такао, не спящий все это время, изумленно глядит в окно. Кадзу, притворившись, что не заметил, не сразу смотрит на нависшее над ним любопытное лицо. С двумя сапфирами вместо глаз, в которых можно было только утонуть. — Научи, — хрипло начинает она, и мужчина впервые слышит ее голос. — Защищать.