Катана обрубила нити

Ступни пылают в необъятной агонии, когда снова и снова прикасаются к тонкому слою снега. Истощенные ноги, усердно выдерживающие потяжелевшее тело, с горем пополам пытаются не свалиться, изрядно потрепав мягкую кожу заново родившегося человека. Она соскакивает с помоста, что создавал незримый образ величия, и топочет ногами, в очередной раз пробегаясь по выученным наизусть дорожкам. Калейдоскоп неизведанных чувств и мыслей раскрывает себя букетом мемуаров, расписанных прямо на трепещущем сердце. Такао привстает, бормоча и возмущаясь, пока его полусомкнутые зеницы усердно выискивают знакомый хвостатый силуэт. Ее нет. Вместо лисицы — терпкий аромат благовоний. Тот самый запах, который лёгким и неуловимым шлейфом играл с его рецепторами, раздражал носоглотку и лёгкие, вызывая асфиксию. Но то было не удушье, подобное до аллергической реакции. Это ощущение колкое, одновременно притягательно жеманное и невозможно сильное; знакомое и в то же время необычайно новое. Точеные пальцы сжимают часть кимоно на груди. Именно у места, где пылает взвесь его необузданных эмоций. Макушка свербит в нетерпении оторваться от футона и поскорее занести свой пустынный взор на сверкающую луну. Именно под ней Такао и замечает доселе скрытую аксиому в виде человеческого облика лисы. Она плавно перебирает босыми ногами, не страшась заболеть или замерзнуть. Ее кожа, в меньшинстве своем оголенная, сверкает ярче, чем падающие снежинки. И Такао не знает, что приворожило его сильнее: прекрасное лицо или взгляд, наполненный стремлением и ярым желанием. Желанием чего-то поистине великого. В его глазах она не бежит. Она порхает. Он никогда не ожидал, что лиса, которая помогала настроиться на правильную мысль в требуемый момент, которая забавно бегала по дому, гоняя надоедливых крыс, да даже которая пригревала его своей шерсткой в особо холодные ночи, когда-нибудь замелькает в его глазах не просто зверем, а настоящей женщиной: с изящной кожей, длинными локонами и сжатыми кулачками. И даже отрешая всю свою натуру, он не в силах снова увидеть в ней угрозу. Она осторожно распахивает седзи, что вели прямиком в мужские покои, и видит, как Кадзу сонливо подпирает ладонью лицо. Она ничего не говорит; медленно подходит и присаживается рядом, запуская стократный холод в помещение. Кадзу морщится, но виду не подает. Думает, что это Азуми, извечно проверяющая его самочувствие по ночам. Но единственное, что его смущало — звук, словно девушка зашла к нему босиком. — Обувь потеряла? Простуда будет. — он говорит холодно, как за должное, а не попытку беспокойства. Но когда слышит хриплый вдох, то мигом поворачивается, нащупывая под футоном спрятанное танто. У Азуми более ровное дыхание. — Научи, — он впервые слышит ее голос и отрешенно качает головой. — защищать. Когда взгляд проясняется, а недосягаемый свет фонарей проникает через распахнутые седзи, Кадзу наконец воспринимает истину такой, какой она предстала перед ним. С не по-человечески впалыми веками, с ясным и до истомы знакомым взором. Ее густые локоны, чернее, чем сама ночь, неаккуратно ложатся на плечи, спускаясь по позвонкам прямо до лопаток. Давит в себе усмешку, когда замечает тающие снежинки на выбившихся прядях. И с упоением вздыхает, когда взгляд пробегается по длинной шее и обрубкам ткани, выстраивающим из себя старинное, но белоснежно чистое кимоно. Своими тонкими, но слишком женственными и аккуратными пальцами она хватается за складки хаори на остывшем теле мужчины и прижимает к себе. Вдыхает свежий запах листьев, исходящий с каждого миллиметра кожи, и чувствует, как потихоньку впадает прямо в пандемоний. — Завтра, я готова... — ее и без того еле слышимый зов становится куда тише, и разгорающееся пламя в глазах медленно потухает. На секунду все тело синоби обдает холодным потом, но когда дамская туша обмякает и наваливается прямо на Кадзу, тот прислушивается к частоте бьющегося сердца и успокаивается. Жива. Осознание тлеет в легких и оседает пеплом на расслабленной диафрагме. Даже несмотря на легкость одежды, в которую облачен женский организм, она горит, и теплом своим согревает вмиг оледеневшее тело ниндзя. Сладкий запах, исходящий от екая, и обманчивый жар, обволакивающий ум, помогают ему на мгновение абстрагироваться от жестокой реальности и вздохнуть, так и не сдвинувшись с места. — Не помешал? — раздраженный, но секундно дрожащий голос, похожий на ежедневные проклятья и ресентименты, брехливо свербит тишину. Раздражение Кадзу играет на кончиках пальцев, но он позволяет себе лишь сощурить взор. — Помешал. — твердит он и кладет свои руки на подрагивающие дамские плечи. — Я старался. Перепалка не длится долгое время. Грозный и затемненный взгляд, прерывающий все нотки света, опускается на сопящее дамское тело. Бровь слегка приподнимается, а сам мужчина сгибается, подобно фульгуриту, будто пытаясь услышать сердцебиение в этой гробовой тишине. — Не умерла. — прерывая мысли седовласого, твердит Кадзу и отпускает Мэй. — Отключилась. Перенервничала, наверное. Будь Такао не знаком с Кадзу, то определенно возмутился бы, негодуя из-за вмешательства в его голову. Но привыкший к повадкам и остроумным догадкам, мужчина лишь тяжело вздыхает. Его точеные фаланги пробегаются по женской спине и хватают ее у лопаток; вторая рука проникает под колени и приподнимает женское тело. Когда же Мэй полностью оказывается во власти Такао, тот неспешно покидает дом своего друга. — Не знаю, что ты ей пообещал, но если все это из жалости, то не трать на кицунэ свое время. Кадзу ничего не говорит. Лишь фыркает и отворачивается к стенке, полностью освободившись от чужого тепла. Вздыхающее тело, крепко сжатое в его собственных руках, сбрасывает Такао с палубы целомудрия. И даже сквозь усердное сопротивление необузданным эмоциям, самодельные фонари все равно начинают потухать. Кладет ее на собственный футон, так как совесть не позволяет опускать девушку на звериную подстилку. Наблюдает за каждым движением длинных ресниц и замечает, как на щеках рассыпался румянец; сначала думает, что следит за тем, как расцветает бальзамин, но в очередной раз осознает свою мнимую глупость. Губы, обескровленные и сухие, прикасаются ко лбу Мэй, и мигом наполняются насущным теплом, бегающим нейронами по рассудку. Лоб, теплый, как у обычного человека, не предвещает беды, и Такао громко выдыхает, понимая, что обморок — это всего лишь усталость.

***

Утро встречает Мэй не прогретым полом да сбитой шерсткой, а теплым одеялом и легким паром, исходящим прямо из ванной комнаты. Девушка неуверенно привстает на лопатки и сразу же видит, как Такао что-то усердно обсуждает с Чонганом, в руках которого несколько неярких полотен. — Мне плевать, что Кадзу пообещал. Роль девушки — украшать дом. — тихо, словно скрывая истину от кого-то, твердит Такао и отходит от старика. — Кхе-хех, но ведь Азуми тоже синоби. — в свою защиту отвечает Чонган и впихивает в руки Такао ту самую ткань. —Кадзу попросил не кимоно, а что-нибудь поудобнее для тренировок. — Но ведь она екай. — выносит окончательный вердикт мужчина, но ткань все равно нехотя принимает. — Пользы больше. Она сама просила. — как можно более тише произносит старик, а после лишь улыбается, возвращая своему голосу привычный тембр: — Доброе утро, лисица. Рано ты, неужто мы своей болтовней разбудили? Подолгу спать тоже нельзя. Вставай, бочка с водой для тебя уже готова. Пользоваться умеешь? Мэй неуверенно кивает и привстает с постели, направляясь в ванную. По пути из рук Такао благодарственно принимает одежду и потрепанный гребешок с резинкой. Он что-то бормочет вслед, но Мэй его уже не слышит. Когда она в первый раз обливает себя горячей водой, то ощущает, как трещины на сердце заживают, и оно, до этого без умолку барахлящее, наконец-таки ловит определенный ритм. Со второй попытки Мэй уже чувствует настоящее тепло и непроизвольно ежится, будто зализывая разросшуюся опухоль на забвенных чувствах. Стоит ей окончить водные процедуры, как поодаль ее ждет разгоряченное полотенце. После этого запрягает себя надеть пошивку, благополучно принесенную Чонганом. Она состояла из хакамы, чуть малой по размеру, но хорошо сидящей, и поверх небольшое хаори, утепляющее в столь холодную погоду. Гребешок расчесал непослушные и сбившееся локоны, превратив их в невысокий, но удобный хвост. И лишь несколько укороченных прядей, больше похожих на челку, выбивались из конструкции, совершенно не мешая обзору. — Готова? — тяжело вздыхает Такао, когда Мэй неуверенно выходит из ванной. На секунду его взгляд застывает на образе неуверенной девчушки: чуть разлахмаченной, неаккуратно одетой, но все равно прекрасной. Он подходит и поправляет сползающее хаори, придавая образу более уверенный вид. Мэй застывает в благодарственном поклоне. — А теперь ступай. Кадзу тебя ждет. Ей понадобилось лишь несколько секунд, чтобы встретиться с темным взглядом столь знакомого синоби. В его душе как будто омерзительно скреблись кошачьи когти, еще более острые, чем колкие замечания Такао; но стоило завидеть девичий силуэт, как пелена нервозности спадала на нет, и все те переживания в одно мгновение из испепеляющей рацеи превращались в будничный упрек. — Ну что, начнем, защитница? — с привычной ухмылкой на устах его голос звонко разбивается о близстоящие деревья и отдается эхом где-то в подсознании. Мэй показательно фыркает на сказанные им слова и выпрямляется, словно по струнке. Ниндзя удивленно приостанавливается. — Мэй, — впервые за утро говорит та и громко вдыхает, тем самым стараясь себя освежить. — меня зовут Мэй. — Понял. — ответа от Кадзу долго ждать не пришлось. — Тогда начнем, защитница Мэй. Он кидает ей длинную палку, и Мэй, оробело ступая по снегу, вылавливает данную конструкцию. Удивленно крутит ее в руках с непониманием происходящего. — Представь, что это меч. Катана. Начнем с основ. Я нападаю. — он делает рывок вперед, не возлагая на него усилий. Мэй в испуге пятится назад, но благополучно уворачивается в последний момент. Движения у нее неаккуратные, неуверенные, словно только-только ходить начала. Но чем чаще Кадзу совершает рывки, тем уверенней становятся ее движения. Да, она ничего не знает и не умеет. Но целеустремленность и заведомо животные рефлексы создавали из нее настоящего ученика. Кадзу считал, что это лишь пустая трата времени, на которую он сам себя и подписал. Но с каждым разом их тренировки становились все более серьезными, и вскоре сам ниндзя стал выхватывать требуемые из этого знания. Несмотря на тяжесть тренировок, их ежедневную частоту и непосильную нагрузку, девушка все равно находила в себе силы каждое утро вставать и выхватывать эту злосчастную палку, что уже успела прирасти к ее рукам. Ладони, до этого мягкие и женственные, покрылись огромным количеством мозолей, а хрупкое, почти что детское тело понемногу набирало мышечную массу. Кадзу следил за ее ростом, и если бы пару месяцев назад ему сказали, что та боязливая лиса превратится в настоящего синоби, которого он сам и обучил /совместно с Такао/, мужчина никогда бы не поверил. Ложь, неудачная выдумка. Сначала так и казалось. Когда Такао проходил по деревне, лишь изредка, на одно мгновение, он позволял себе подсмотреть за тренировкой. И каждый раз, когда он видел неуклюжее барахтанье Мэй в снегу, всегда с забавой хмыкал и покидал место тренировок. Но выслеживая ее рост и наблюдая за грациозностью лисьих движений, в его голову подкрадывалась незаметная идея. Он пустил иллюзию змеи, которая стоила ему малой капли крови, и когда Мэй, не отвлекаясь от спарринга, выжгла иллюзию лишь неуловимым касанием ступни, Такао впервые в своей жизни признал восхищение к этой особе. Если раньше битва с ней казалась для него движениями неуклюжего медведя в предсмертной агонии, то сейчас она не двигалась. Она будто танцевала. И пламя, возникающее в редких порывах ярости и безысходности, что окутывало ее конечности незримым силуэтом, добавляло исключительно шарм. Снег таял под дамским упорством, под силой духа и личностным ростом. И цвело не только ее тело, но и сознание. Вскоре она стала походить на настоящего человека, а не на испуганного и раненного зверя. — Мэй, — решившись на ответственный шаг, Такао прерывает их с Кадзу тренировку. — я хочу, чтобы ты показала мне свою магию.

***

Незаметно пролетело полтора месяца, в котором кицунэ переставила свои приоритеты. Она стала сильнее. Как с физической точки, так и с моральной. Закаленная магией и поддержкой, она совершенно позабыла про одну вещь — время, неумолимо текущее и приближающее бурю. Но пока есть шанс, пока есть возможность она выжмет из этого все. И только когда голос неизвестного мужчины прорывается с плотно сжатых уст, Мэй осознает всю степень своего эгоизма. — Меня зовут Масамунэ Араи. — начинает он. — И я пришел за кицунэ, которую вы спрятали в своей деревне.