Катана обрубила нити

В ее глазах бездонные омуты, окутанные завесой тайны и неведения. Ее руки, чуть дрожащие от холода, усердно хватали палку у основания и беспристрастно наводили ее прямиком на Кадзу; не с желанием ранить, а с попыткой доказать. Продемонстрировать серьезность намерений. Парень лишь усмехался, выслеживал каждое движение и указывал на действенные ошибки. И Мэй больше никогда не повторяла их вновь. Кадзу совершает очередной рывок, но девушка вмиг прерывает его попытку: двигается в сторону, развернувшись на девяносто градусов, и старается ударить парня по спине. Нападавший, в свою очередь, данное действие предугадывает и с легкостью уворачивается, заставив юную особу вскоре потерять равновесие. Она вовремя сориентировалась, ибо знала повадки ниндзя, и, падая, поставила подножку, увлекая того за собой. Мягкий снег встретил ее не самым приятным образом. Холод был настолько сильный, что кожу на лице начало злодейски щипать, а только дама попыталась подняться, почувствовала, как позвонки ее неприятно заскрипели; спина по-кошачьи выгнулась под тяжестью мужского тела. Словно песнь Льда и Пламени, она находилась меж двух стихий: ледяным пушистым покрывалом и разгоряченным усмехающимся мужским телом. Близость смущала. Еще сильнее выбило из колеи прерывистое дыхание, обжигающее покрасневшие от холода уши. — Это хороший скачок. Защитница, быстрый успех. Но недостаточно. Сделала это, потому что повадки мои помнишь. Но если противник незнакомый, то не сработает. Даже если и получится, то прирежет. Сейчас. — она слышит, как из уст вырывается грудной рык, и захлебывается своей беспомощностью под его телом. Губы что-то наговаривают, и пальцы усердно спускаются вниз по позвоночнику. Грубовато, так, что даже через плотные одеяния Мэй ощущала каждое прикосновение. Останавливается у талии и фалангами надавливает, вызывая сквозное шипение. — Сюда. Здесь почки, сильно пострадаешь. Глубоко введет кинжал — точно умрешь. Мэй ничего не делает, а Кадзу лишь укрепляет хватку. Каждое прикосновение его ладоней отзывается неприятной ноющей болью по очередному нервному окончанию, в то время как девушка, засевшая внутри непоколебимого силуэта кицуне, сопротивляется с предательской дрожью в коленях и чувствует, как сердце пробивает ребра и вырывается из костной клетки. — Сопротивляйся. Его голос бьет по стенкам здравомыслия и выводит деву из собственных фантазий. Кончики пальцев сгорают в необъятном пламени да подпаливают одежду синоби. Кадзу не отступает. Когда сквозь одежду просачивается рыжая шерсть, а огонь изъедает обрубки ткани, парень собирает всю свою смелость и отходит подальше, позволяя юной особе успокоиться и наконец-таки притупить свою магию. Она издает рык, исходящий прямо из поврежденных легких, задыхаясь от собственно тлеющей кожи. Такао усмехается, не вмешиваясь. И взгляд его, ровный как плато, не искажается легкими нотками паники. Он знает теперь — Мэй не умрет и не пострадает. Ярость, цветущая сквозь кожу и опутывающая лозами артерии, всегда служила ей спутником, соратником в бою. Каждый раз, когда ее омуты загорались, Такао думал, что таким образом она притупляет свои способности. Но глубоко ошибался. И за все время тренировок, которые они проводили вместе, парень действительно испугался лишь единожды. Когда плоть ее безжалостно разрывалась, а разум искал помощи и раздирал еле живые стенки сосудов. Она не кричала, не плакала. Держала планку, не высвобождая ни единой эмоции. Терпела, пока черная магма сжигала все живительное в ее теле. Лишь взбухшие вены и тихое неугомонное шипение демонстрировали всю боль, сдерживаемую в этом хрупком силуэте. Она вздыхает. Рвано, будто раздирая тонкий слой кожи на грудине. Такао был взбешен. Взбешен тем, что впервые не управляет происходящим. Приносит воду, грелки, травы и смешивает все в единый напиток. Но и он не спасает. Делает лишь хуже. И только когда появляется второй хвост, демонстрирующий силу, колдун позволяет себе выдохнуть. Возненавидеть себя, но наконец-таки спокойно воспринимать происходящее. Она ещё некоторое время бьется в лихорадке, но симптомы понемногу спадают, и взору снова предстает та сильная женщина: со своими секретами и тараканами в голове. Она смотрит на руки — свои руки — и не может сдержать смешка. Кровоподтеки в некоторых местах, обугленная кожа на фалангах и лопнувшие мозоли не предъявляли сознанию девичий образ. Столь уродливая картина больше походила на кузнеца или рыбака, пыхтящего изо дня в день. Но, признаться, Кадзу, что привык судить о человеке по его ладоням, находил в этом что-то привлекательное. Мэй дышит глубоко и тяжело в шею опасности, пока это ощущение зубами впивается в ее. Нейроны распространяют душераздирающее лезвие прямо к сердцу, намереваясь пройти сквозь него. Проткнуть насквозь ее холодное мертвое сердце и снова сделать ее живой. Но Мэй не терпит поражения. Больше всего в своей жизни она боится снова почувствовать. В очередной раз ощутить горечь, танцующую пламенем на кончике языка, пока дыхание сбивается ненасытной тревогой и болью. Поэтому окровавленные ладони — ее ладони — почти разрубленные и разорванные на мельчайшие частички сдерживают острие и не дают ему проткнуть ни единого клапана. Кицунэ все еще настороженно относится к своим соплеменникам. Одичало дергается и строптиво поджимает губы, когда ощущает их разгоряченные прикосновения на своей коже. И даже добрый взгляд да легкий ехидный укор может скрывать в себе потаенное желание убить, завладеть. А лисица умело притаптывает взращенные ростки сквозных чувств и ощущений, снова и снова совершая в своей голове переворот. И не замечает, как уничтожает совершенно не то, пока сердце в очередной раз воспроизводит кульбит при легкой ухмылке и обращенной мельчайшей крупицы внимания от лица ее учителя. Пока деревню не настиг одинокий воин, с виду более чем похожий на самурая. Невозмутимый укор пробегается по каждому члену поселения, а губы нервозно поджимаются, словно и норовя выкрикнуть что-то важное, но секретное. Он идет вальяжно, ладонь свою не спуская с основания катаны. И только когда незнакомец наконец замечает Такао, его взгляд моментально мутнеет, а опасливые зеницы устремляются прямо на Мэй. — Меня зовут... — он только и успевает, что начать, как ладонь седовласого пресекает все его попытки. — Кто Вас сюда привел? — его голос льдиной дает отрезвляющую пощечину, и Мэй замечает, как все в самурае в одно мгновение напрягается. И даже невозмутимый Кадзу подушечками пальцев дотронулся до спрятанного в складках кимоно кинжалу. — Самураям здесь не рады, а тот, кто привел Вас сюда должен быть немедля казнен. — Меня привела сюда Азуми, и если она будет казнена, смею сказать, что мне нет до этого дела. Только для начала стоит выслушать меня. Вы так не считаете? — напряжение, возросшее за одно выброшенное слово, сжигало и разрывало здравомыслие. Такао дал возможность говорить, пока Кадзу с недоброжелательной физиономией взращивал панику в теле Азуми. — Я не самурай, а ронин. Азуми была обязана мне жизнью, а долг синоби всегда сравнивался с обещанием. Я пришел не из-за дел ниндзя, а по личной выгоде. Заключить контракт. Его слова остудили накаленную до предела обстановку, и больше никто не смел напрячь хоть единую мышцу в своем организме. — Как я понимаю, упокоиться с миром Вам не позволяет Путь мести, раз Вы пришли сюда? — точной стрелой догадка Такао пронзила рассудок незнакомца. Тот только и смог, что обессиленно кивнуть головой. — Но разве вы, ронины, не проходите его в гордом одиночестве? — Мне нужна не сила, и даже не сбор информации. Видите ли, дело в том, что я охочусь за одним сильным духом, который в последнее время устремил свое внимание на оборотней. Их именуют кицунэ. Женщин, способных завладеть вниманием мужчины и скрывать свою шерсть. И мой противник ищет последнюю выжившую. И по легендам... — Мэй ловит момент, как лишь на долю секунды ронин смотрит на Азуми, что стыдливо спрятала свое лицо за рукава кимоно. — Вы прячете именно ее в деревне. Воцарилось удушающее молчание. Такао отрицательно качает головой. — Я ожидал данного исхода, но права отказать у Вас нет. —данное заявление пробивает крышу спокойствия, и Такао нервно стучит костяшками по собственному поясу. — Вашу деревню планируют схватить люди, заключившие контракт с одним из духов. И я могу сказать Вам информацию, которая спасет деревню от погибели. Это моя плата. Колдун молчит. И под его молчанием скрывается противоречивый выбор: пойти против деревни или против собственных чувств. Глубокий вздох. Поворот головы. Уверенный взгляд двух ясных сапфиров позволяет ему совершить выбор. — Хорошо. Но с ней пойдет один из наших ниндзя, так как она еще совершенно неопытна. — Как угодно. Главное, чтобы она была. Выдвинемся на рассвете. — Тогда сейчас попрошу пройти за мной и заключить требуемый контракт. Ронин и колдун уходят, а деревня снова оживает, будто бы ничего и не произошло. Только один нервный взгляд, устремленный прямо на Мэй, заставляет ее покинуть анабиоз мнимых надежд на то, что это всего лишь сон. Он пробегается по каждой частичке тела, очередной не зажившей царапине и новому кровоподтеку. Кадзу вычитывает ее полностью и только потом говорит: — Я пойду с тобой, а пока надо подготовиться. Попрощайся с этим местом. — его голос уверенный, но чрезмерно холодный. Настолько, что кицунэ бросает в дрожь. Он определенно зол. — Навсегда? — Нет. — он говорит это, когда в голове крутится совершенно иная мысль. «Кто знает» И Кадзу уходит, пока Мэй, замешкавшись, снова оглядывает место для тренировок. Ностальгия бьет по чувствительным рецепторам, и она совершенно не замечает, как ладонь Азуми дергает ее за подол одежды. — Кадзу снова за тобой увязался. Из жалости. Не доставляй ему и в этот раз проблем. — она шипит, как змея, и словно плюется частичками яда, обугливая мягкую и белоснежную кожу лисицы. А избыток неизведанных чувств слишком сильно бьет по непривычному телу, из-за чего Мэй даже не может выразить всю свою ненависть к этой особе. Лишь слабо усмехается. — Все будет хорошо. И идет по широким следам ниндзя, оставленным на притоптанном снегу.

***

Кадзу словно никуда и не спешит. Водит Мэй по закоулкам, да травит какие-то байки про духов разных. Кицунэ и не сопротивляется. Подавленно хмыкает, выслушивает его россказни и иногда в такт кивает. — Боишься? — тон голоса сменяется настолько резко, что лисица даже не сразу понимает, кому адресован этот вопрос. Сглатывает вязкую слюну и отрицательно машет головой, заставляя парня усмехнуться. Мнимая заботливость рассеивается так же быстро, как и новый слой снега под ногами. — Врешь же. — Не боюсь. — она отрезает эту фразу слишком быстро, невнятно прожевав половину звуков. Но ниндзя провел с ней слишком много времени, чтобы привыкнуть к необычной манере. — Беспокоюсь. — О чем же? Наступает очередное молчание, которое уже успело заменить ей часть жизни. Будто раздумывая и подбирая слова, она в немом изумлении рассматривает оголенные от листвы деревья, чья уродливость скрыта белоснежным полотном. — О том, что не справлюсь. — она хмыкает, а Кадзу в то же мгновение усмехается. — Это и называют страхом, защитница. Первая миссия. Поэтому я буду. Подстрахую. Оружие вечером дам, по повадкам катана подойдет. И кинжал в рукава спрячь, как запасное. Вечером все. — обилие информации, будто вырванной клешнями из уст, плохо переваривалось в уставшем и переполненном противоречивых ощущений рассудке. — Нет, это не страх. И он не стал спорить. Просто пошел дальше, иногда хмыкая и усмехаясь. Пока идиллию не прервал Такао, недовольный и подзывающий Мэй к себе. И она послушно проследовала за ним, прямо в знакомый дом, чьи стены сроднились до стенок капилляр. В легком испуге от того, что на пороге встретит незнакомца, который в один мир разрушил столь усердно выстроенную стену, что должна была обезопасить, спасти. И удивляется, когда не видит его ни в одном уголочке маленького Рая. Колдун видит на лице кицунэ несобранность, связанную с ошеломленностью. Подбирает подходящие слова, вылавливая требуемое своими точеными фалангами, но так и не может. Лишь молча подходит, хватает ладонь лисицы против ее воли и смотрит ей в глаза с... некой оттепелью? — Я выбрал безопасность деревни превыше твоей. И я осознаю выбор, считаю, что поступил правильно. — и кицунэ его не винит, лишь понимающе вздыхает и крепче сжимает ладонь, по которой, как ей самой казалось, проходит вся обеспокоенность колдуна. — И это будет единственным, что я хорошее сделаю для тебя. Надеюсь, оно спасет тебе жизнь. Только спустя несколько секунд, когда осознанность перестает выходит за стенки головного мозга, лисица ощущает, как ее ладонь неприятно жжет, а сквозь кожу пробивается золотистое свечение. — Это печать. Не защитная и не оберег, не ключ. Оно подействует лишь однажды. В самый отчаянный момент, когда ты поставишь на кон все. И выполнит твое желание. — он шептал это с каким-то бессилием, пока зеницы Мэй наблюдали за кровоточащими бинтами. Она чувствовала, как вина давит мужчину в тиски, но не может его успокоить. Хочет сказать, что иного выбора не было, но лишь сдавленно мычит. Будто что-то запрещает. — Кадзу не допустит такого, я уверен. Поэтому не стоит так сильно беспокоиться. Чтобы полностью ослабить бдительность лисицы, его палец как-то играючи дотрагивается до переносицы, на которой в яростной схватке сомкнулись брови. И это действительно успокаивает. Уходя, Мэй впервые пыталась сдержать вовсе не страх. Что-то сильно защемило ее сердце, разбило и перепутало все длинные нити вен. И кицунэ все-таки призналась. Это место действительно стало для нее домом.