Катана обрубила нити

Снег хрустит под ногами и притягивает на себя кучу лишнего внимания. Толстое полотно своим белоснежным отблеском давило на глазные рецепторы, из-за чего кицунэ изредка морщилась и жмурилась, когда глаза предательски наливались свинцом. Кадзу шел за девушкой, дабы та не затерялась, в то время как Масамунэ благозвучно демонстрировал синоби дорогу. Недоверие обоих к ронину было настолько велико, что с легкостью могло обогнуть всевозможные стены. Кадзу воссоздавал вид непоколебимого силуэта: будто вовсе не обращая внимания на бывшего самурая, он извечно поглядывал за Мэй, пока истинное сознание переключалось исключительно на подозрительного мужчину. Тот идет в самом начале, да путь показывает. Говорить не спешит, да и не знает, как полилог начать: какое-то странное чувство опасности под дых бьет, задохнуться заставляет. Ронин оглядывается вечно, за следами на плотном снегу следит, да все они хвостом лисьим заметены, спрятаны в глубине, ждут своего особого часа. — Куда идем? — не выдерживает ниндзя, неосознанно для себя начиная диалог. Его голос неестественно хрипит, как у голодного зверя, пока ладони нервозно прокручивают маленький ножик, служащий для самозащиты. — Молчание убивает. Мы путники, друзья. Надо веселую беседу вести. Люди смотреть будут, подозревать. — Здесь очень редко собираются люди, чаще всего разбойники. Даже если и притворяться нам придется, все равно нападут. Не резонно силы тратить на бесполезную игру. — Молвит логичные вещи Масамунэ, пытаясь сгладить тревогу синоби. Прекрасно понимает, что ниндзя по-другому обучен, но и свое мнение отстаивать собирается. Кадзу хмыкает, запрятав нож во внутренний карман, и подходит поближе к Мэй. — Даже у деревьев есть уши. — молвит синоби. — Зато нет рта. Диалог, собранный из легкого недоверия друг к другу, быстро прекращается оборванными фразами. Никто из присутствующих тянуть эту тонкую нить раздражения не собирается. Вдруг оборвется, выбросив все натужные эмоции? Сыграет на мироощущении и вынюхает слабину. Они оба играют со Смертью, но кто-то борется с ней до конца, а кто-то ждет своего предсмертного часа с каким-то упоением. Кадзу пытается всеми силами отвлечься, высматривая в белизне снега хоть толику опасности. Все идет слишком гладко: ни единого шума, лишнего слова и неодобрительных взглядов. На секунду синоби даже позволил себе усомниться в серьезности заказчика. Но договор подписан, и смерть Кадзу может сыграть злую шутку с этим смертником. Когда густые копны выбиваются из наспех собранного хвоста, темные очи ненароком пробегаются по вальяжному силуэту кицунэ. Она идет бесшумно, словно настоящий ниндзя, но диковинные повадки и слишком грациозные движения выдают ее натуру с потрохами. И даже пыльная и оборванная в некоторых местах ткань на ее теле не скрывает сверхъестественную женственность и красоту тела. Кадзу ловил себя на мысли, что Мэй идеальна не только из-за привлекательной оболочки, но и из-за покладистого характера: второй раз не переспросит, поймет сразу и с полуслова. И для дикого животного, что провел большую часть своей жизни в одиночестве, Мэй казалась слишком человечной. Мысли заставляют отвлечься. И Кадзу осознает, что кицунэ на него плохо влияет. — Собственно, здесь наш путь и начинается. — наконец подает голос Масамунэ, подходя к небольшой тропинке, с которой начинался огромный и густой лес. Мэй нервно сглатывает и приподнимает макушку, вспоминая события, что изранили ее тело и душу. Где-то там, в глубине простирающихся километров зарослей, она отчаянно выла и кровавыми пальцами хваталась за рвущиеся нити здравомыслия. Умирала, пока ее тело обгладывала стая собак. — В этом лесу прячется екай, что не дает мне спокойно умереть. Он затерялся там не так давно, по запаху кицунэ шел, но когда появился, то осознал, что припозднился. Я слышал что здесь произошло. Надеюсь, это заданию не помешает? Мэй сразу же отрицательно машет головой, вернув непоколебимому взору былое хладнокровие. — И как найдем? Лес огромный, хоть несколько лет слоняйся. Охотников много, разбойников. — Кадзу приводит наиболее логичные аргументы, осматривая столь знакомую местность. Лес кишит духами: как добрыми, так и злыми. Легко затеряться, если не знать нужной дороги. — Вредные екаи могут помешать, спутать, обмануть. Надо внимательным быть. — Не забывай, что с нами тоже екай. — Масамунэ совершает поворот головы в сторону Мэй, пока та уверенно держала стойку. Наблюдал, как импозантно вздымается ее грудная клетка, и ровное дыхание позволяло ему поверить жестам лисицы. — Ее не обманут, ведь она сородичем им приходится. Жаль, что слабая кицунэ, хвост у нее всего лишь один. Мэй смыкает брови на переносице, сжав в ладони рукоять подаренной Кадзу катаны. Раскрывает свои уста для возмущения, но грубый голос ниндзя прерывает ее попытки: — Три. — Невозмутимо, но с еле заметной толикой раздражения поправляет его синоби. Переваривает всю информацию, которую только удалось выудить из Масамунэ, и осознает главную цель их задания. — Хочешь, чтобы Мэй приманкой была? Хвостом повиляет — дух объявится? — Верно. — даже не скрывая своих намерений, отвечает ронин и ступает на тропу, ведущую прямо в глубину леса. — Но он объявится не сразу. Этот екай умный до одурения. Сначала план придумает, каждую нашу ловушку прочтет. Заметит меня, да и тебя, так сразу осознает в чем дело. Поэтому я и хотел, чтобы одна лисица со мной шла, так легче присутствие свое заглушить, да и почвы для размышлений екаю больше дадим. Мэй понурила с каким-то чувством вины и стыда. Прекрасно понимала, что Кадзу за ней увязался не из личной симпатии, а потому что кицунэ слабая еще. Ее легко обмануть было, да и практики с настоящим мечом у нее не оказалось. А если придется убить человека? Лисица привыкла к теплой плоти, необычным лицам, странным голосам. Испугается, точно. Они медленно в лес проходят, оглядываются по сторонам. Запах промерзлой хвои вкупе с калейдоскопом диковинных ароматов в нос ударяют, заставляют от неожиданности сморщиться, раздражая носоглотку и чуть ли не вызывая ответную реакцию организма. Мэй с уверенностью ступает на протоптанный снег и краем глаза подмечает множество духов. Дивится, но виду подавать не собирается. Знает, что Кадзу и Масамунэ их не видят, а сами духи на них смотрят с не скрытым удивлением, да шепчат кицунэ на ухо, почему с людьми увязалась. Несчастье только принесет, а потом горевать сама будет. Отрешает все негативные мысли и подмечает, что не видит входа в густую сеть, созданную капиллярами в виде обугленных веток и хвойных деревьев, что сдерживали листву в надлежащем ей виде. Не пугается, идет дальше, да вой птиц подмечает. Не к добру, знает, но ничего не говорит. — Скорее всего, он уже нас заметил. — Масамунэ слишком резко тишь прорывает, из-за чего каждая клетка женского тела сокращается, заставляя заметно вздрогнуть. Кадзу усмехается. Чтобы боязливую лисицу успокоить, кладет свою мозолистую руку ей на плечо, заставляя прислушаться к хрустящему снегу под ногами. А кицунэ нервно выдыхает и наблюдает за тем, как густой пар из уст вырывается. Холодно. Но каждая клеточка тела, находящаяся продолжительное время в напряжении, организм согревает и думать о мерзлости запрещает. — Тихо слишком, даже животных поблизости нет. А от кицунэ благовониями на километры разит. Екаям запах этот нравится, аппетит пробуждает. Стоило ему только закончить свою речь, как вороны где-то вдалеке встрепенулись, диким воем закаркали и вспорхнули с осевшей ветви дерева. Будто подтверждая собственную догадку, Масамунэ тихо хмыкает и идет дальше, оглядывая мертвую местность. Его сокомандники тоже не особо радовали; ронин привык все делать в одиночку, но скитание с огромным сожалением настолько осточертело, что обугленный зев снова взвыл о подмоге. Он устал. Он просто хочет отомстить. Он не спас своего дайме, просто наблюдая за тем, как его безжалостно поедали. Масамунэ помнил это до дрожи в костях. Как в одночасье его тело предательски онемело, заставляя унизиться, опуститься на колени перед опасностью, пока чудовище своими когтистыми лапами разъедало его здравомыслие. Араи наблюдал за тем, как его хозяин захлебывался собственной кровью. Монстр безжалостно сдирал с человека кожу, разрывая сеть капилляров, артерий и вен. Он видел, как ладони чудовища запутывались в длинной паутине нервов, как сверхъестественно ломались белоснежные кости. Монстр поедал легкие, выжимал из них кровь и с какой-то забавой брызгал ею по всему помещению. Глаза затмились кровавой пеленой, на губах застыл металлический привкус. Живительная ткань попала и на тело Масамунэ, заставляя того сморщиться. Еще никогда от вида какой-либо смерти у Араи не выворачивался желудок наизнанку. Но именно в тот момент он чуть не выплюнул собственный кишечник, давясь паникой, страхом и сожалением. И этот образ, то чувство страха — все это настолько заело в голове, что отпечаталось какой-то дикой травмой. Масамунэ не убьет человека. Он не выполнит ничей приказ, ничто не заставит его так издеваться над человеческой плотью. Потому что у него нет права отнимать жизнь. Человеческую жизнь. — Беду накликал. Животные так просто не пугаются. Это не екай, разбойники близко. Поэтому животные разбежались, опасность чуют. Нам тоже бежать надо, силы тратить не стоит, руки марать тоже не надо. Здесь они небольшими группами ходят, потому что лес большой, расходятся в поисках. Но сильные все, тяжело с ними будет. — его голос, острый, как лезвие собственного клинка, твердит одну лишь истину, да так тихо, чтобы никто вблизи не услышал. Мэй даже среагировать не успела, как Масамунэ тут же кивнул головой и ладони в рукава спрятал. — Уже не сбежим. Окружены. Легкий страх затаился в полуразбухшем сердце екая. Она старательно притаптывала ростки паники, но они стремительно взращивались вновь, подпитываясь тревогой и непониманием ситуации. Тело больше не вздрагивает, но зрачки выдают ее с потрохами. Она смыкает брови на переносице, так и не опустив ладони с рукояти ее оружия. Чувствует, как снег под чужими ногами притаптывается. Ускоряются, болтают о чем-то несвойственном, словно не замечая путников вовсе. Кадзу подает идею нападения исподтишка. Мэй принимает его предложение и прячется за близстоящим древом. Ронин, не утратив честь, на месте остается, выжидая соперников и катану в ножнах удерживая. Сражаться с ней будет, но не острием. — Невиновных не убивать, мое условие договора, Кадзу. — быстро шепчет на ухо мужчине тот, и отпускает ниндзя. Кадзу молча принимает приказ, но все равно считает его глупым и необдуманным. — Бей только при угрозе жизни. И больше никто и слова не обронил. Кадзу и Мэй затаились. Спрятались за надежной корой, пока разбойники хищно приближались к невозмутимому ронину. Желание наживиться на одиноком путнике было слишком велико, а потому, не взирая на чувство опасности, все они мигом ринулись в бой. — Бей только при угрозе жизни. Мэй кивнула головой. Им нужен был лишь момент, чтобы попасть в эпицентр битвы. Ронин усердно сдерживал довольно смелые атаки разбойников, пока Кадзу, оказавшись в проблемной ситуации и привыкший лишь к убийству, пытался расправиться с собственными противниками. И Мэй, никогда не видя настоящего сражения, позволила заглупить всего лишь на секунду. Малейшую. Секунду. И огромная туша накинулась на нее с необычайно острым топором. До ужаса заточенное лезвие сверкнуло и отразило испуганный силуэт: в острие оружия кицунэ увидела панику девушки. Ее черный аккуратный хвост, маленькие запуганные зрачки и читаемый страх на полураскрытых устах. Все стало, как в замедленной съемке: Масамунэ был повернут спиной, выбивая чужой топор и нанося удар по шее. Кадзу, все это время следящий лишь за своими противниками, слишком поздно заметил, что девушка отстала от него. В его глазах читался животный страх. Ярость. Непонимание. Боль. Он был готов хоть сейчас разорвать всех этих людей на мельчайшие частицы. Из-за собственной слабости, от которой в данный момент пострадал не он. И девушке стоит лишь зажмурить глаза, как во рту и на ладонях оказалась горячительная жидкость с омерзительным металлическим привкусом. Она помнила его. Такой на вкус была кровь. Алая, растекающаяся по всему телу. Но почему так тепло? Лицо и ладони горят, а в теле не ощущается ни толика боли от колотой раны. С чьих-то уст доносится ужаснейший кашель, и Мэй чувствует, как по волосам растекается кровь. Она заставляет распахнуть свои обсидиановые зеницы и взглянуть на противника. Паника накатывает вместе с дистиллированной депрессией. Первое, что видит кицунэ — рукоять кинжала, который она так давно запрятала в собственные рукава. Даже сквозь огромное количество крови, вмиг обугливающейся на мертвенно холодных руках, она замечает тот обшарпанный от нервов кончик. Смотрит на свои потрепанные пальцы и видит, как густая жидкость с невыносимым паром накрывает белоснежную кожу и прячет всевозможные мозоли. Мэй чувствует, как по лицу стекает какая-то жидкость и молится всевозможным Богам, чтобы не увидеть там кровь. Но очередная капля, падающая прямо в полураскрытые уста, заставляет ее опомниться. Губы дрожат. Дико. Предательски. С поглощенным ужасом. Разбойник роняет все то же заточенное острие, и оно слишком медленно падает на подтаявший снег. Время не ускорялось. Будто заставляя лисицу тут же сойти с ума. Она ладонями притрагивается к окровавленным щекам в надежде стереть эту омерзительную кровь, но чувствует, что ее становится лишь больше. Растирает кожу на физиономии до ужасного покраснения, но кровь не исчезает. Капает с полураскрытых уст мужчины прямо на волосы, частично впитывается и стекает прямо со лба. Все было в крови: их одежда, их лица, снег, находящийся под их ногами. Тело разбойника немеет. Подбородок натужно опирается на макушку лисицы, пока уста в очередной раз выкашливают кровь. Глаза кицунэ опускаются к зияющей дыре прямо в груди мужчины. она старательно пытается остановить кровь, но все бесполезно. В страхе хватается за рукоять кинжала и с особым зверством вытаскивает его из груди. Кровь очередным фонтаном брызжет на одеяние, шею, подбородок, стекает по рукам и впитывается в промерзлую землю. От неожиданной легкости и рывка, Мэй оступается и падает назад, пока мужское тело ложится ей прямо на ноги, придавливая своей большой массой. Она шипит от боли и слегка поскуливает, как настоящее животное, стараясь не принимать истину. Поднимает взгляд и встречается с изумленными лицами ее попутчиков. Страшно. Стыд вкупе с волнением и паникой все еще остаются в сознании, бьют колоколом в далеких остатках мироощущения. Она сглатывает слюну с примесью чужой крови и морщится от гадкого привкуса. Она не видела крови уже давно. Впиталась в обычную человеческую среду, привыкла жить без страха. И зря. Ей же говорили не убивать. Но оно произошло само, непроизвольно. А тело разбойника с каждой секундой лишь холодеет. Все его попытки убить слабое звено, изничтожить бесполезную женщину оказались тщетны. Его кровь, темная и горькая, навсегда запомнится в сознании Мэй. Стекает по подбородку, придает ее волосам более темную окраску. Даже приняв миллион горячих ванн, она не отмоет это клеймо, засохшее на ее коже в одно мгновение ока. Она вспоминает события, тлеющей пряжей следующие за ней. Пыталась от них избавиться, убежать, сжечь. Не получилось. Снова и снова развязывала этот чертов клубок. Запуталась в нем, как слепой и игривый котенок. Только нити душат, режут белоснежную и нежную кошу, сдавливают в тиски. Она пытается распутаться, но нити сдавливают лишь крепче. Хрипит, задыхаясь, но никто не слышит. Разбойник умирает прямо на коленях убийцы. Падая, мужчина смотрит в ее лицо и видит, как сквозь капли крови — его собственной крови — прорастает огненно-рыжая шерсть. Зубы, чуть оголенные испуганно разжатыми губами, превращаются в настоящие клыки. И он на все оставшиеся жизни запомнит глаза своей погибели. Они были чернее самой Смерти, ожидавшей его у порога.