Катана обрубила нити

Умопомрачительно бабочка барахтается в диковинной паутине. Хищник пробирается бесшумно, с забавой наблюдая за отрешенными попытками выбраться, спастись. И глупое маленькое хладнокровное, разрывая капилляры крыльев, так и не осознает, что чем больше оно начинает сопротивляться, тем крепче сжимается посмертная клетка. Такао смотрит на погибель животного, как на нечто должное, не прерывая естественный отбор и чужое пропитание. Вытяни он руку — разорвал бы своими точеными фалангами кровавую крепость, освободил прекрасную принцессу из заточения. Но не спасает. Он делал так всегда, не именуя себя творцом. Такао не Бог, чтобы прерывать заведомую и прописанную в сюжете смерть. Поэтому каждый раз мертвенная туша погибшего насекомого брезгливо сбрасывается с перебинтованных и пропитанных кровью рук. Но сейчас его сердце предательски сжимается, напоминает о своем существовании. Он хватается за обрубки ткани на теле и со зверством заглатывает воздух. Кислород ослабляет жадную боль, опаляющую все тело раскаленным жгутом. Колдун стыдливо усмехается, принимая поражение в этой безмолвной игре. Страшно. Сейчас ей действительно страшно. — Все в порядке? — женский голос прорывает тишину, сбитую хриплым дыханием Такао. Азуми осторожно помогает колдуну присесть на скамью, глубоко вздохнуть и прийти в собственное сознание. Мужчина слабость умело скрывает и лишь хладнокровно прерывает все нравоучения синоби: — Все готовы? — будто в пустоту проговаривает он, высматривая какие-то силуэты вдали. Ниндзя утвердительно кивает. — По его словам, они придут с севера. Ожидайте. Как увидите — дайте сигнал. Азуми уходит быстро, оставляя Такао в гордом одиночестве. Но мужчина здесь не один. Ее страх, волнение, сожаление — все играет на нейронах и рецепторах мужчины, раздражая трахею и задевая увядающее от тоски сердце. И пока его грудная клетка сражается с неприятным откликом, рука Мэй предательски вспыхивает необузданным пламенем: невидимо горит и приносит огромный дискомфорт. Но он отвлекает. Позволяет забыть о накатывающей ее паники. Он больше не дышит. Она вправе называть себя убийцей. Раскаяние пленило разум и тело; с варварством опалило душу, изничтожило на миллиард осколков. Сквозь окропленную страхом кожу прорывается огненная шерсть, губя в образе девушки всю человечность. Она ощущает, как кровь в одночасье запекается на разгоряченном теле, и как длинные пальцы превращаются в тонкие и грациозные лапы. Мэй больше не считает себя человеком. Она не выполнила приказ, брошенный сгорать в ее увядающем сознании. Два оникса с опасным трепетом изъедают пленительный образ. В душе Кадзу затеплилась приятная ностальгия, цепями сжимающая всю мнимую панику. Образ, встреченный когда-то в этом же лесу, предстал пред ним в виде покоренной мессии: такой же испуганной, уставшей и не желающей принимать истину таковой. Только в этот раз шерсть была не в ее собственной крови. И сквозь длинный и отросший мех больше не виднелись оголенные кости с омерзительными кусками мяса. — Спряталась, защитница? — его голос свербит тишину, звенящую удушливой волной в корке головного мозга. Она отрешенно ложится на снег, не в силах даже подняться на собственные лапы. Кадзу с отчаянным пониманием опускается на корточки и приглаживает взъерошенную шерстку. — Мы чуть не потеряли тебя. Ты правильно сделала. Не убила ты — убили бы тебя. Понимаешь? Мэй все прекрасно осознает, но вина сдавливает шею. Избыток эмоций играет со здравомыслием, лишает сознания и сил. Она пытается встать — тщетно. Все, что может — подмять под себя три хвоста и тяжело, с горечью, выдохнуть запекшийся воздух. Руки Кадзу — притягательно родные руки — накрывают испуганное тельце, прячут его от суровой реальности. Мэй чувствует тепло его ладоней и прижимается ближе. С доверием, с надеждой. С какой-то легкой усладой. Кадзу приподнимает тушу лисицы, опуская ее на собственные руки. Морда животного убаюкивающе ложится ему прямо на плечо, и краем уха Кадзу подмечает слабый животный скулеж. Тихо поглаживает спину и даже не страшится, когда чувствует, как чужая кровь пропитывает все его одеяния. Он привык видеть Смерть. Привык носить темно-багровые пятна на кимоно. Но малая мысль, секундно проскользнувшая в отголосках сознания, заставила его замешкаться. Что, если бы его кимоно пропиталось не кровью разбойника? Что, если бы Кадзу не подарил ей этот кинжал? Что произошло бы с его душой и сердцем, если бы сейчас ему пришлось нести омертвленное тело девушки, чью жизнь он отчаянно пытался сберечь? Ничего. У синоби нет ни души, ни сердца. Тогда что сжалось под грудной клеткой? Что просит неумолимой пощады и злодейски рассеивает непоколебимое внимание? Внутренности воют в агонии, пытаются заглушить ненавязчивый страх, впервые возникший в его теле. Он никогда не боялся умереть. Даже попадая в плен снова и снова, он с хладнокровной уверенностью исполнял любой приказ. И только сейчас он испугался выполнить его, потеряв при этом ту самую слабость, тянущую синоби на дно. Веки в полусомкнутом виде замечают колеблющиеся движения ронина. Он подходит к Кадзу медленно, со спины, чтобы видела его только лишь кицунэ. Лисица не смотрит ему в глаза. Стыдливо отворачивается и наблюдает, как снег подминается под тяжестью его тела. Синоби раздражительно останавливается. — Скорее. Нужно уходить. Мы не знаем, все ли это. — с толикой недовольства молвит Кадзу, замечая, как ронин замедлился. — Извиниться хочешь? Масамунэ с удушающей гордостью молчит, игнорируя наспех выброшенную обиду. Его обсидианы пробегаются по необычному зверьку, расположившемуся прямо на руках у ниндзя. На секунду сквозь сознание проскочила мысль о том, что Араи пытался не верить в сущность девушки. Надеялся, что она не злой дух, отбирающий миллионы жизней. Но ее шерсть, горящая под блеском закатного солнца, разбивала все перспективы и упования. Рука самозабвенно тянется к макушке, игнорируя всю степень недовольства ниндзя. Он приглаживает до одурения теплую шерсть, ощущая на кончиках фаланг приятную истому. Кадзу собственнически двигается вперед, словно отбирая внимание Мэй, и направляется в гущу леса. Хладнокровно хмыкает и делает вид, что так и не заметил льстивых движений сокомандника. — Я же сказал, быстрее. Вдруг прибудут еще. — баритон пробивает все раздумья ронина, и тот послушно продвигается вперед, оставив все свои мысли вместе с трупом, так и не похороненным надлежащим образом. В его голове сражалась куча необузданных эмоций: он понимал, что каждый существующий екай без раздумий убьет любую помеху на своем пути. Но сейчас, заглядывая в испуганный взор, полный сожаления и скорби, ронин пропускает в своей голове мысль: смог бы он сказать то же самое прямо перед ней? Той, что испытала человеческую панику при отнятии жизни даже у такого никчемного существа, как разбойник. Не смог. Уже вечерело. Солнце давно спряталось за горизонтом, оставляя после себя лишь предательскую белизну. Надо было где-то спрятаться, пережить суровую и холодную ночь. Хорошей идеей было переночевать в пещере, где до них уже кто-то располагался. Там остался не догоревший хворост, тлеющий уголь и остатки мясной пищи, которую уже успели украсть дикие звери. — В этот раз придется без ужина, зато в тепле ночевать будем. — пытаясь быть более оптимистичным, проговаривает Масамунэ. Кадзу молчит, да сопящую лисицу на примятую и собранную траву укладывает, чтобы мягко и тепло было. Сам привык на холодной земле спать, тело не сопротивлялось и даже как-то закалялось из-за подобного образа жизни. Араи тоже не возражал. Лишь сказал, что на посту с середины ночи и до рассвета пробудет, а пока спать хочет, уже сил нет. Ниндзя, не собирающийся смыкать глаз пока Мэй не оправится, лишь послушно кивнул головой. Сел около огня, согревающего не так сильно, как шерсть кицунэ, и к звукам прислушиваться начал. Мэй все так же благозвучно сопела, а Масамунэ за половину заслуженного отдыха так и не издал ни звука.

***

Утро для Мэй было не самым приятным. Душевные раны саднили, тело ныло из-за частых перевоплощений. Но сейчас, разгибая человеческую спину, она все же признает собственное поражение. Проигрыш чувствам, съедающим ее изнутри. Выходит из полупустой пещеры, пытаясь не разбудить бесшумно спящего ниндзя и хмыкает, замечая, что место ронина пустовало уже длительное время. Белизна снега в очередной раз слепит глаза, но Мэй терпко, с выдержкой, как у дорогого французского вина, пытается не зажмуриться. — Уже очнулась, Мэй? — тихий баритон бьет по ушам, заставляя вздрогнуть и повернуться к источнику шума. Изумленный Араи осматривает кицунэ с ног до головы, а та лишь шумно и как-то спокойно выдыхает. — Я тебя напугал? — Да. — наконец подает голос она, и Араи впервые за долгое время услышал хоть единый звук из ее уст. — Со спины. Крадешься. — Прости, я здесь давно уже стою. Ты меня не заметила. — с какой-то победной усмешкой протягивает ронин, и кицунэ стыдливо опускает свой взор. Мужчина отворачивается и кивает куда-то в сторону. — Я нашел кое-что интересное. Боюсь, один не справлюсь. Не поможешь? — Помогу. — снова твердит она, и Араи дивится ее разговорчивости. Он провожает ее до небольшой норы в земле, в которой сверкало что-то любопытное. Мэй, как сорока, тут же подметила яркую штучку. Юркнула в небольшую нору и вытащила оттуда несколько мешочков. Тяжелые, но плотно забитые. С разрешения Масамунэ раскрывает их и подмечает, что внутри запрятаны запасы пищи, воды и, конечно же, денег. — Видимо, осталось от тех разбойников, которых мы нашли. Поэтому они и далеко не уходили, кучками сторожили. — он говорит это хладнокровно, отсекая все мысли своим лезвийным тембром. Но Мэй тяжело сглатывает и пытается не вслушиваться в мужскую речь. — Мэй. Она молчит. — Мэй. Снова молчит. Он хватает ее за руки. Мягкие, зажившие от растертых ран дамские ладони ежесекундно вздрогнули. Они были горячими, как пламя. Согревали его оледеневшие пальцы, а изумленный веки — душу. Масамунэ старательно пытается узреть в ней монстра. Но она все еще оставалась тем человеком, который предстал пред ним в первые дни их встречи. Боязливым, со своими страхами, но сильным. До невозможности сильным. — Убивай, если посчитаешь нужным. Убивай, если от этого зависит своя жизнь. — И он жалеет о сказанных словах. А она послушно кивает. — Чему защитницу учишь? — полусонный голос выбивает Мэй из здравомыслия, и та, чуть отпрянув от ронина, быстро подбирает запасы с промерзлой земли. Араи совершает то же самое. — Это? — Припасы. — с каким-то энтузиазмом бормочет Мэй, поправляя один из мешочков. — С тобой позже поговорим. — отрезает Кадзу. И энтузиазм в считанные секунды пропадает. Кадзу лишь помогает припасы достать, да говорит дальше в путь двигаться. Масамунэ утверждает, что дух может прятаться в священном месте, где плакучая ива растет. До нее идти несколько дней, если не заблудиться. Вдруг опасность повстречают — прогулку продлить придется, в обход идти. Там место слабое у екая, там что-то запрятано, что душу калечит. И никто так и не задался лишними вопросами, лишь послушно направился вперед и подавил в себе малейшую долю любопытства. Путь их длился спокойно. Места опасные, наученные опытом, старались избегать. Мэй за это вину чувствовала, но послушно следовала вперед, игнорируя подобную гиперопеку. Конечности ломило от избытка физической нагрузки, дополнением служили тяжелейшие сумки, в которых понемногу исчезала пища. Было решено запрятаться в логове пораньше. В этот раз ночлегом служила зияющая дыра в величественном древе, обогнутая корнями и поросшая ледяным мхом. Времени на подготовку для сна пришлось затратить больше. Откопали сквозь снег притоптанные травы, да подложили на твердую дубовую гладь. Ветки сырые привычным способом зажигаться не желали, а потому ситуацию спасла Мэй, чей огонь мог гореть даже среди пустыни. Когда Масамунэ и Мэй улеглись, Кадзу в очередной раз расположился около огня, старательно не смыкая веки. Что-то в этом пламени было необычным. Может то, что его языки согревали изнутри, разрушая многолетние самостоятельно взрощенные глыбы льда? Кадзу хмурится, противится собственным эмоциям, но шепот прямо над ухом в очередной раз пробуждает ту притоптанную страсть и собственническую прихоть. — Спать хочешь? — она шепчет это тихо, стараясь не разбудить Араи, но Кадзу видит в этом что-то чересчур интимное и соблазнительное. — Нет. Чем так довольна? — вдруг задается вопросом он, приглашая даму присесть рядом. Она послушно выполняет приказ. — Довольна? — повторяет она, будто бы и не понимая, в чем дело. — Разговорчивая слишком. — Тебе кажется. Он в привычной манере усмехается, а рука его непроизвольно проглаживает выбившиеся пряди на девичьей макушке. — Раздражает. Говоришь меньше меня. — спокойно, с долей сарказма, Кадзу пытается сыграть с ее эмоциями, как ее присутствие играло с его. — Ненавидишь? — Кого? — Меня. Рука его останавливается. Опускается к покрасневшему от холода уху, проглаживая каждый сантиметр кожи, непроизвольно поправляет очередной густой локон. Она с придыханием оттесняет собственные мысли, не понимая хладнокровного взгляда. Что он чувствует к ней? Каковы его намерения? Глаза его блестят, как драгоценные камни, и Мэй хочет видеть в них не то холодное желание, одариваемое вечной судьбой, а оттепель, которую Кадзу продемонстрирует лишь ей. — С чего взяла, защитница? — он в очередной раз не может сдержать усмешку, пока его ониксовые зрачки бегают по очертаниям девичьего ломаного тела. — Снег кровь с лица и рук смыл. Теперь ты снова красивая. Чистая. — Злился, когда убила. — молвит она, завороженная красотой его слов. Незаметно для себя приближается, ладонями ему прямо в вздымающуюся грудь упираясь. А он и не против; не отталкивает, лишь холодными пальцами по разгоряченной шее проводит. — Не на тебя, защитница. — А на кого? Он секундно молчит, словно задумавшись о серьезности намерений. Знает, что если скажет, то как прежде уже не будет. Мешкается. Если смолвит — отречется от хладнокровного убийцы, станет раненным зверем. Продемонстрирует свою слабость, которой будет дорожить вечно. И впервые понимает, что не хочет умирать. Сжимает ее плечо, пока вторая рука до гладкой щеки дотрагивается. Мэй такая теплая, будто пламя, согревающее его на всем тернистом пути. Освещает, в бездну упасть не дает. Держит его ладонь, даже в ущерб себе. — На собственную слабость. — все же решается он и хрипит ей прямо в губы. Его глаза блестят неестественно, а уста впервые в его жизни вздрагивают, словно готовые ощутить эту мнимую сладость. Ее пальцы ложатся на мужскую ладонь, согревая, убаюкивая, лишая здравомыслия. И он не против. — Я должен был убить. Ради тебя. Ты умная. Красивая. Тихая. Спокойная. А я злодей. Дракон из сказки. Убегай от меня, сгоришь, не опомнившись. Хочешь, чтобы сердце заболело? Мне уже не спастись. Оно болит, разрывается. Чувствуешь? Эмоции внутри обоих разгораются неестественным пламенем, и они самозабвенно тлеют в этом мгновенном наслаждении. Ладонь даже сквозь плотное кимоно ощущает, как сердце со зверством пробивает реберную клетку, заставляя мужчину напротив зашипеть. Он дышит Мэй прямо в губы, и она чувствует, как они горят вместе с ее душой. До него считанные миллиметры, а она, как вкопанная, не может сдвинуться ни с места. Кадзу колеблется. И, обманутый чувствами, демонстрирует свою слабость. Целует ее горячий лоб, опускается к забавной и трепетно любимой переносице, к затейливому кончику носа, к соблазнительным губам, но так к ним притронуться и не может. Его дыхание полностью сбивается, воздуха катастрофически недостает. Что-то запрещает ее целовать, что-то истощенно кричит, заставляя Кадзу оторваться от невинно чистого силуэта. И он понимает что. Она слишком прекрасна для такого убийцы, как Кадзу. Чересчур наивна, добра и безмятежна. Он не может опорочить ее жизнь своим присутствием. Мужчине суждено умереть в любую секунду, а ее жизнь должна цвести длительные столетия. Он — всего лишь мгновение в ее бесконечном цикле перерождения и жизненной услады. — Ты слишком юна, Мэй. Слишком красива. Слишком хороша для такого, как я. — шепчет он и смотрит ей прямо в глаза. А ее губы горят, как и каждая частичка тела. Ждут его прикосновений, его прекрасных слов и незамысловатых движений. Она понимает его. Слабость ниндзя — его Смерть. Но хоть раз, хоть на одно мгновение, хоть на одну секунду? — Всего лишь раз. — жалобно молвит она, и соблазн оказывается слишком велик. Он послушно выполняет приказ, обещая себе — это последнее, что он сделает для нее. Нельзя сближаться, нельзя демонстрировать свои желания и пороки. Бедный маленький ниндзя был обманут своими же чувствами. Но ложь сладка. Особенно эта, отчаянно цепляющаяся своими пальчиками за складки его потрепанного кимоно.