Катана обрубила нити

Жар его тела, находящегося в мнимых миллиметрах, опалял огненную лисицу сильнее, чем ее собственная магия. Она чувствовала, как внутри что-то сжималось, сдерживало набухание, но безучастно лопалось, взрывалось мириадами эмоций, скулящим по кончикам нервных окончаний. Он дышит ей прямо в губы; и столь интимная близость безжалостно связывает ее органы в морской узел, качает по ним кровь, издевательски принося неприятное ощущение, колющее где-то под сердцем. Кадзу истощенно верил в то, что сердце его сгнило, покрылось ихором и только выполняло одну функцию — качало кровь. Но пропуская очередной вздох и точно прорычав лисице прямо в губы, он понял: маленькая огненная частичка жизни вспыхнула так, что полуживое разбухшее сердце стало понемногу восстанавливаться. Оно залечивалось ее томными вздохами, шепотом, предназначенным только ему, и несвойственной ей разговорчивости, которую она посвящала исключительно синоби. Теперь она просыпается, все еще ощущая те томные прикосновения и мягкие губы, которые узрела исключительно Мэй. Она медленно поднимается с примятой травы, постеленной прямо под телом, и выходит в промерзлую реальность, где снег понемногу начинал таять. Уже февраль, середина. Прогулка их длится мучительные несколько дней. И не сказать, что они прошли уже половину. Приближаются медленно, но осознанно и морально подготовившись. Каждое утро Мэй просыпается с мыслью о том, что когда-нибудь возьмет рукоять катаны в ладони не с целью унять дрожь, а с мыслью поразить опасную цель. В очередной раз окропить руки чужой кровью, ощущая, каково это — быть убийцей. Интересно, Кадзу долго к этому привыкал, — первое, что проносится в ее мыслях. И он бы ответил, что нет. Соврал. Он помнит свою первую жертву, жадно глотающую воздух и молящую о прощении. Тот страх, захвативший его разум и тело, сводящий с ума и с некой издевкой упоминающий тот роковой день. Его руки — с окровавленным ножом — дрожали, как осиновые листья, и он впервые в своей жизни возненавидел себя. По сей день удерживая детскую обиду и пылающую ярость. Свою первую жертву помнил и Масамунэ. Ее рыжие волосы, подобные до яркого пламени, и умоляющие зеленые глаза. Она не просила сохранить ей жизнь. Она не выла от боли, когда Араи вонзил в нее катану. Тихо, бесшумно упала, запечатлев на своем лике ярость и обиду за то, что ее обманули. — Уже проснулась? — снова задает все тот же вопрос Араи, застав Мэй врасплох. Она утвердительно кивает головой, вызывая на лице ронина легкую усмешку. Высыпав горсть пепла, оставшуюся после пылающего всю ночь костра, Масамунэ благозвучно приподнял опустошенную флягу и, тяжело вздохнув, запрятал ее в рукава. — Я видел здесь недалеко родник. Он выходит из пещеры, поэтому есть небольшая часть, что еще не замерзла. Если тебе нечего делать, то можешь сходить со мной. Не дождавшись ответа от кицунэ, ронин быстрым шагом направился куда-то вглубь леса. От него остались лишь звук притоптанного снега, да следы, почти вдвое большие ступней Мэй. Она долго не думает; сопящий Кадзу выглядел слишком завороженным и прекрасным, из-за чего смущение с толикой желания воссоздавали коктейль необузданного ощущения, теплящегося прямо у сердца. Такого давления, наедине, она точно больше не выдержит, разорвавшись на миллион мельчайших осколков. Мэй ровняется с Масамунэ довольно-таки быстро, пытаясь заметить куда направлен его невозмутимый взгляд. Вдаль. Он импозантно вздыхает, и кицунэ дивится его стойкости: на улице дикий холод, их в любой момент могут убить, но ни единый мускул, ни одна мышца — ничего в теле Масамунэ так и не дрогнуло. Он лишь вытаскивает из-под прогретых рукавов флягу с водой и, указав ладонью на пещеру, обходительно предлагает даме идти первой. Она послушно проходит, одичало дергаясь на каждый звук, чем вызывает предательски выступившую усмешку на мужских тонких устах. Строптиво поджимает губки, проходя внутрь, и осознает, что Араи ее не обманул. Кристально чистая жидкость оседает на землю притягательным пятном, вальяжно затекая прозрачными струями в щели между камнями. Как барахлящий мотор внутри просыпается ощущение жажды, словно фантомно, и горло предательски засыхает, вызывая помутнение в томных бездонно-сапфировых веках. Желание вплетается паутиной Арахны, воссозданной из обрывков памяти, так и не желающих всплывать в усталом сознании. Что-то заседает в ее голове, бьет тревогу и, срывая зев, предупреждает об опасности. Но Мэй игнорирует это. Лишь руки вперед вытягивает, стараясь дотянуться до желанного родника и испить хоть немного живительной воды. Стоит губам соприкоснуться с холодной водой, как горло тут же словно рассекает лезвием. Неприятное ощущение жжет мышцы глотки, вызывая предательский кашель. Она чувствует, как ледяная вода лавирует по стенкам пищевода и оседает в желудке, заставляя тот натужно заурчать. Она не пила почти день, просто не думала об этом. И сейчас, даже не обращая внимания на убивающую хладность, все равно продолжает испивать эту сладкую воду, представленную в виде покоренной мессии. Масамунэ хмыкает. Уходит в свои мысли и даже не замечает, как два заинтересованных сапфира реагируют на каждое его движение. Чувства Араи — плотный ливень: либо ты заходишь туда с узорчатым зонтом, оставляя его наедине с усугубленной депрессией, либо принимаешь все чувства и переживания Масамунэ, становясь с ним единым целым. И Араи ненавидел столь глупый выбор, отталкивая и пугая людей. Но эта надоедливая девчонка не уходит. Сокращает расстояние до интимного и ни разу не смущается. Он видит в ней екая. Но душа видит в ней обычную даму; принимает каждое грациозное движение за соблазнительный танец гейши, и каждую искреннюю эмоцию за радостный визг ребенка. Она самая обычная. Но противоречивые эмоции запрещают о ней не думать. Она монстр. Она красивая. Она ужасна. Она завлекает к себе. Мэй околдовала его? Заставила думать о собственной личности, закрывая глаза на все минусы и ее сущность? Или так истощенно кричит частичка ее души, запрятанная глубоко в теле ронина? Просит вырваться, вернуться к своей хозяйке. Нет, это не ее сила. Это его сила. Его влияние. Араи отрешенно качает головой, и губы Мэй очередной раз интимно раскрываются в желании что-то сказать. — Ты наконец-таки дашь флягу? — молвит та, и Масамунэ наконец-таки замечает протянутую в его сторону ладонь. Ничего не говорит. Послушно протягивает вещичку и краем глаза подмечает, как пальцы лисицы предательски краснеют, онемев и вызвав неприятного ощущение на рецепторах. — Холодно? — будто выйдя из пандемониума, молвит ронин, и Мэй отрешенно качает головой. — Почему тогда руки покраснели? Она молчит. Набирает воду во флягу, как-то по-детски обрадовавшись. — Родник холодный. Вода обожгла. — словно промолвив противоречивую фразу, чеканит Мэй, и Араи удовлетворенно хмыкает. — Боишься убивать? — его голос бьет по перепонкам. Мэй утвердительно кивает головой. — Потому что я дал этот приказ? Если тебе тяжело, то... — он не успевает договорить колкую и язвительную фразу, как девичий, чуть дрожащий голос, прорывает забвенный монолог, способный задеть и унизить. — Нет. Потому что он человек. Нельзя отнимать жизнь. — ее голос предательски подрагивает, и она с яростью прикусывает собственную губу. Не заплачет. Она сильная. Ее не ранить. Масамунэ не верил, что у злых духов чувства есть. А Мэй стереотипы ломает, злит его, но и вдохновляет, заставляет новое узнать. Он думал, что управляет ее мыслями, движениями, телом. Араи, казалось, с наслаждением укутывался в хламиду власти над своей марионеткой — молчаливой, покорной, со слабыми желаниями вместо воли. Но она снова смотрит на него. С заинтересованностью. А в его глазах вязкое отвращение борется с желанием дотронутся до шелка ее волос, приятней самого дорогого кимоно. Вздох ее будоражит сознание, вызывает фриссон, что борется с ненавистью к нечисти. И он не знает что ему делать. Она мысли его заполонила, сломала, изничтожила нить понимания. — Что ты ко мне чувствуешь? Он задает этот вопрос в предательском шепоте, безжалостно погибшем прямо у кончика языка. Прикусывает его до выступившей горячительной крови. Терпит поражение над любопытством и громко выдыхает, подмечая, что девушка даже не дернулась. Не услышала. — Защитницу оскорбляешь? — хрипотца пробилась сквозь каждую щель в камне, сокрушая волю отчаявшегося самурая. Он вздрагивает, не сразу заметив Кадзу, что рядом уже стоял. Видел в его глазах желание к кицунэ прикоснуться, но подмечал, как руки мужчины с какой-то ненавистью поджимаются. И это была первая эмоция, которую Кадзу продемонстрировал, кроме раздражения. А она как-то стыдливо голову опускает, снова ничего так и не сказав. Араи громко вздыхает. Их отношения его совершенно не волнуют. У ронина другая цель. — Давно тут стоишь? — наконец подает голос и Масамунэ, повернувшись к раздраженному и озлобленному ниндзя. Из него, как и из Мэй, слова с трудом вытягивать получается. И ронин сразу понимает, от кого Мэй всего этого набралась. — С самого начала. Араи усмехается. Солгал. По еще заспанному виду можно узнать. — Ну и славно, тогда можно выдвигаться. Нам не так уж и долго осталось. Еще пару дней и до места прибудем, а там, может, злой дух себя и покажет. — Араи говорит это медленно, позволяя информацию переварить, и вежливо принимает из рук кицунэ флягу, покидая пещеру. — Предлагаю не терять драгоценное время. Вы ведь хотите быстрее в деревню? Никто ничего не отвечает. Но Масамунэ знает, что попал прямо в цель. Они выходят обратно на тропинку, ведущую прямиком вглубь леса. Мэй идет чуть впереди, лишь изредка оглядываясь на мужчин. Старается в глаза Кадзу не смотреть, но иногда встречается с его безжалостно давящими обсидианами. Больше все же на Араи поглядывает, как-то с легкостью выдыхая. Ронин взгляд ее подмечает, да ближе подходит. — Тебя что-то волнует? — слишком слащаво задает вопрос он, и даже Мэй чувствует эту напыщенную вежливость. Она отрицательно качает головой. Ладонь Масамунэ аккуратно ложится на плечо девушки, чуть сжимая его. Кицунэ удивленно поворачивает темную макушку. — Ты проблем много в себе прячешь. Не стесняйся, если скрывать их продолжишь, то хуже станет. Лучше расскажи: мне или ниндзя. Кому больше доверяешь. — он молвит это тихо, чтобы синоби, идущий сзади, не услышал ни единой молитвы, вырванной из уст мужчины. Мэй благодарственно качает головой. — Защитница. — баритон синоби разрывает идиллию в щепки, заставляет кицунэ вздрогнуть. — Поговорить надо. Она послушно приостанавливается, пропуская Масамунэ вперед, и ожидает, пока ниндзя ближе подойдет, сравняв с ним шаг. — Болтаете слишком много. Ты на него заглядываешь часто. Меня боишься. — его голос лезвийно отсекает все дамские надежды, вводя ее в легкое неведение. Она изумленно вскидывает брови, не понимая, к чему клонит ниндзя. — Наивная ты. Очень. — Ревнуешь? Ее фраза слишком сильно бьет по самолюбию Кадзу, и он останавливается, позволяя Араи отдалиться на приличное расстояние. На уста наползает привычная усмешка, и какая-то оттепель в легкие проникает, когда Аоки ее снова видит. — Что, если да? — стараясь смутить кицунэ, Кадзу принимает ее предположение. — Сам говорил забыть что было. — Но я не забыл. Теперь останавливается и Мэй. А Кадзу лишь шире усмехается, чуть оголив ряд белоснежных зубов, да вперед направляется, вдоволь поиздевавшись над лисицей. И над собой.

***

И теперь, найдя очередную пещеру для отдыха, Мэй благополучно выпрямляет ноги, ощущая, как истома предательски расползается по телу. Заинтересованные и смущающие взгляды Кадзу слишком сильно сыграли с ее сознанием, вызывая сильное истощение, что вмиг заменялось какой-то усталостью. Она старается не встречаться с ним взглядом, чтобы он снова не воспользовался появившейся слабостью дамы. Но ушедший за хворостом Масамунэ, своим отсутствием испортил весь дамский план. — Ты красивая, Мэй. — резко пробивает тишину Кадзу, застав Аоки врасплох. Усмешка снова выдает его с потрохами. — Я напугал тебя? — Нет. — устало молвит та, приподняв макушку и даже не замечая, как Кадзу подходит ближе. — Ты тоже красивый. — Что сделаешь, если поцелую? Смущает? Проверяет. — Не откажусь. И только сейчас, распахивая свои глаза, она видит насколько ниндзя оказывается близко. Снова чувствует его дыхание, волной ударяющее по чувствительной коже. И поцелуй, который он ей дарит. Она сжимает веки, сглатывает вязкую слюну и с придыханием оттесняет свои мысли — они напоминают собой первую робкую молитву атеиста, что вдруг поверил в Бога. Одновременно ядовито, будто высмеивая собственную бесхребетность, и благозвучнее, чем композиция ангельских арф. Тонкие пальцы мужчины оседают столь забытым осенним листком на ее острый и покрасневший подбородок. Она доверчиво смыкает ресницы, позволяя ему овладеть своим тканевым телом, розовыми лепестками губ. Он целует чересчур нежно: бережные прикосновения словно лава проникают про проволокам вен. Его взаимность — сок ядовитых ягод, горящих на языке, и на полуживом, разбухшем сердце. Но Мэй с каким-то наслаждением упивается его вниманием. — Я тебе нравлюсь? — не свойственный ему голос ударяет по барабанным перепонкам, и Аоки утвердительно кивает головой. — Даже если сотворю что-то ужасное? Кивает. Его цепкие, как крючки, пальцы раненной акулой впиваются в истощенные запястья девушки: отчаянно, со зверским желанием победить. Кадзу с каким-то удовольствие вычитывает каждый ее вдох-выдох, как секундомер, и непроизвольно ухмыляется, когда ее дыхание вмиг сбивается, а ладони строптиво упираются в его вздымающуюся грудь. В глазах загорается огонь желания, и Мэй моментально обмякает в крепких руках победоносца. На бледной коже, казалось, полностью лишенной пигмента, расцвели аквилегии. Он пользуется ее слабостью, губами проводит от подбородка к лебединой шее и, не сдержавшись, оставляет так свой след, надкусив клыком самую привлекательную часть тела. С уст срывается протяжный стон, и рык Кадзу будоражит дамское воображение. Сухой от волнения язык пытается нащупать взбухшие вены, в то время как забытое чувство возбуждения плотной эйфорией проникает в сознание и оставляет ужасную гематому в виде неприятных воспоминаний. Провокационные движения Кадзу действительно играют с Мэй: сладко-вяжущие ощущения расщепляющим ядом проникают по венам, оставляют ожоги и неутолимое чувство опустошенности внизу живота, втягивающегося в морской узел. Стойкость покидает ее разум вместе с действительно стоящими мыслями. Затуманенное сознание трепещет от нетерпения. Она поддается вперед — вперед неизвестным ощущениям. — Больше. — неутолимо шепчет она, натягивая поржавевшую цепь целомудрия и разрывая ее в щепки, высвобождая монстра внутри ниндзя. Она жалобно стонет, но собственный голос стеклянно ломается, оставляет после себя пригоршню веры, которую Кадзу беспощадно выметает. Он как язва: распространяется по ране ощущений и чувств с молниеносной скоростью, лишает надежд и реальности, оставляет после себя лишь наслаждение. И Мэй начинает в нем задыхаться. Но прекрасное ощущение, что он дарит ей, кажется настолько ненастоящим. И Мэй понимает. А от того и просыпается. — Кошмар? — столь знакомый голос бьет по заспанному сознанию, и Мэй не сразу понимает откуда он доносится. Дотрагивается до своей шеи и не ощущает оставленного несколько мгновений назад следа. Поворачивает голову и больше не видит яростного возбуждения в его холодных глазах. А от того, восстановив дыхание, поворачивается в другую сторону и снова пытается уснуть. — Нет. — единственное, что она может выдавить из себя. Он всегда понимал ее с полуслова, будто проникая в сознание и читая мысли. Но в этот раз она всеми фибрами души возжелала, чтобы эту часть ее мыслей он так и никогда не узрел. «‎Пожалуйста, не лезь в мою голову ». ‎И, уйдя в собственные мысли, она так и не успевает услышать ту предательскую усмешку. — Ты мне тоже снишься, Мэй. Поэтому я сплю.