Катана обрубила нити

Его непоколебимость, равная стали катаны, воссоздала прорезь в незримом и недосягаемом силуэте. Точеные фаланги, прорывавшие нравственность соперников, впервые вздрогнули. И удушающая капля крови, обрамляющая все изломы мужского тела, наконец достигла руки. Вальяжно пробралась на кончик подушечки и самовольно упала на землю. Колдун кончиком языка ощущал смак сырого мяса, когда в очередной раз притрагивался губами к железу, которым вскрыл собственные ладони. На нем не осталось более ни единого живого места. Единственное, что навечно останется идеальным — отсеченное под мрамор лицо. Безэмоциональное. Беспощадно втаптывающее мироощущение. — Такао, хватит! — женский голос дребезжит в его черепной коробке, и мужчина невзрачно тсыкает. Отрекается от ее заботы, воссоздавая цветущий узор на запястье. Он сжимает зубы до скрежета, но сквозь них все равно прорывается это бесполезное фырканье. Он не слышал. Уши его заложило от попытки заглушить боль, чтобы давление не полопало капилляры. Внутри все тлеело, пеплом на легкие оседала тревога, но Такао усердно сдерживал рану, чтобы не потерять слишком много крови. — Ты и так уже до невозможности бледный! Мертвец... Прошу, Такао, послушай... Душераздирающий стон отзывается в его собственных мыслях, когда бусинка алой жидкости окропила белоснежное кимоно. Перед глазами начинали плыть бесформенные, в какой-то степени размытые пятна, и Колдун благозвучно, по наитию, принимал это, как дар Божий. Сокрушительное головокружение скидывает его с палубы целомудрия, и Такао начинает ощущать, как незримо рядом продвигается слишком знакомый подол. Такой он был у Смерти. В одно мгновение Мэй раскрывает слипшиеся веки. Просто сон? В голове звучало отчаяние, поглощенное женским криком, молящим об остановке. Ладонь неприятно жгло и, казалось, сердцебиение в ней постепенно замедлялось. Она прижала ладонь к своим оледеневшим и дряблым губам, будто напевая молитвы, и оттого учуяла некую оттепель. Надеялась, что ее ощутил и Такао, борющийся за собственную деревню. Стоило сознанию окончательно вернуться во владения кицунэ, как до ушной раковины, обожженной морозной ночью, донеслись проклятья и ресентименты. Мужской спор, нацеленный на что-то важное, оставался в неведении ровно до того момента, как у Мэй не появилось желание проверить. Она выходит, строптиво и одичало дергаясь с каждого всплеска мужских рук. Васильковые тропы вен взбухли на мужском лбу, когда тот в очередной раз старался доказать собственную правоту. — Травы не помогут в борьбе против злых духов. Оставь их уже, лучше наполним новой едой. Ты много зверей видел? Все они сразу пугались, охотники посеяли страх. Мы другой пищи не найдем, поэтому оставь. Кому-то плохо станет — вернемся на помеченное место, заберем травы. Идти осталось меньше дня, а потому быстро доберемся. — баритон Масамунэ бил по Кадзу, прерывая все попытки воспротивиться. — Ты единственный, кто хочет умереть. Нам с Мэй надо вернуться. — он говорит маленькую фразу с легким обрывком на глотке свободы, но для Араи эти слова сыграли на калейдоскопе унявшихся эмоций. В одно мгновение он почувствовал гнев, смешанный с привкусом грязи, а в другой — несбыточное желание, притоптанное целомудрием и честью. Кадзу все прочитал по глазам. Но умолчал, лишь раздраженно сомкнув брови на переносице. Масамунэ чахнул каждый раз, когда речь заходила об этой лисице. В этот момент Кадзу ощутил пощечину, сравнимую с брошенным в лицо пеплом. Его хлестнула отчаянная ревность, возникшая на почве ненависти и недоверия. И только бесформенное движущееся пятно где-то за самураем остановило его от попытки прирезать этого напыщенного индюка. — Хорошо. Решай сам. Ты заказчик. — выплескивает с примесью яда тот и скрещивает руки на груди, прекращая спор. Араи сразу осознал причину. Повернул голову и добродушно промолвил: — С добрым утром. Для Масамунэ это было маленькой песчинкой в необъятный океан, а для Кадзу — огромным комом, давящим на барахлящие стенки сосудов. И Мэй, за долю секунды вытянутая из сладкой нирваны, лишь послушно махнула головой. Пора двигаться дальше. Губы Кадзу горели в жажде раскрыться и продемонстрировать словесное превосходство. Но он послушно замыкается в себе, не показывает ярость, горящую и опаляющую жгутом по растертым в мозоли ладоням. Неловкое молчание стало спутником их недолгих приключений. Никто не старался прервать мнимую идиллию, но в голове у каждого горел весомый аргумент. Осталось немного. Надо всего лишь преодолеть небольшое препятствие и выйти на дорогу, что вела прямиком к плакучей иве. — Осталось логово, — наконец подает голос Масамунэ и продолжает: — там раньше были охотники, которые и распустили байки о волшебных свойствах того места. В голодные времена переселились в тот переход. Зверье больше не велось в ловушки, а потому процвел каннибализм. Духи злые решили ситуацией воспользоваться. Запомните: здесь убивать нужно. Это больше не люди. Это монстры. Мэй ощутила в своем теле доселе неизведанный трепет. Дико бурлила кровь, спрятанная в руслах вен и артерий, в их переплетениях. Тело пробил некий озноб. Она чувствовала смятение: легкие обожгло обидой, вместе с тем что-то тягостно осело на душу. Она ведь тоже монстр. Неужели, Масамунэ, если потребуется, без колебаний убьет и ее? Словно ощутив дистиллированную депрессию, запрятанную в сапфировых дамских омутах, Араи лишь жалостливо выдохнул, осознав вину за выброшенные наспех слова, что теперь беспощадным ворохом лавировали по извилинам корки головного мозга. — Не каждый злой екай заслуживает смерти. Но они сотворили слишком ужасные вещи. Ей полегчало? Нет. Вместо этого она лишь покачала головой, пытаясь скинуть все на саморазрушение. Ведь это не так. Он ценит Мэй, как товарища. Не как злобного кровожадного зверя. Мириады осадков, пушечным выстрелом задев кицунэ, вмиг растворились во мнимом доверии, когда крепкая ладонь Кадзу накрыла спутанные волосы лисицы. Данный жест — до ужаса простодушный и легкий — посеял зернышко доверия, облив своей заботой и привычной только этому мужчине усмешкой. Теперь она выдохнула. Мэй утихомирила свой спирит, что так отчаянно жаждал возмездия, и легкая флера равнодушие настлалась на уставшие веки. Они будто налились свинцом, когда внутри, где-то под дермой, спряталось нарастающее чувство тревоги. Оно безжалостно сжимало пищевод, вызывая рвотные рефлексы. Все позывы успешно подавлялись. Только не желание поскорее достать катану из ножен. Они почти добрались до логова, но ощущение воссоздавалось, что до него еще долгие километры. Может, именно так думать и хотелось. Напряжение внутри Мэй росло в геометрической прогрессии, но она безустанно вторила себя шепоту непоколебимой логики. Она, не веря, моргнула пару раз, думая, что это лишь картины ее воспаленного разума. Он щадяще сглаживал черты, но представал в амплуа жестокого рока. Но это взаправду. И становилось даже как-то страшно. Раскаленные мурашки породили сухость во рту, и Мэй как-то обреченно сглотнула, прижав иссохшую ладонь к собственной грудной клетке, проверяясь на наличие барахлящего в неге сердца. Что-то неприятно сжималось в тиски, заставляя выкашлять сгусток крови. Чувство опасности не покидало ее. Но она безжалостно втаптывала его в землю, полностью доверившись своим напарникам. — Готовы? Вопрос, обращенный в пустоту, даже не требовал ответа и согласования. Они выдвинулись в одну и ту же секунду. Лязг катаны затмил все вопли и крики. А внутри доселе неизведанного логова поселился отчаянный вопль неверия. Людские лица, за одно мгновение обращенные во вскрытое мясо, мелькали вместе с фантомами в глазах. Сейчас нельзя было думать о танцах, но изящество Мэй было похоже на вальс: она безжалостно совершала поворот, вспарывая брюхо пребывающему в неведении монстру, который, как и она, представал в амплуа обычного человека. Кровь обожгла замерзшее лицо, распускаясь бутонами на мраморной коже. Казалось, от нее даже разил противный пар. Кицунэ брезгливо стирает с себя остатки крови, лишь на мгновение отвлекаясь на стоящих рядом мужчин. Их действия, в отличие от Мэй, были куда более грубыми и умелыми. Уже погибла половина, а Мэй так и не смогла убить даже одного. Руки вздрогнули в незримом трепете, пока нервы расходились иссохшим ручейком. Она вспоминает весь тот страх, испытанный в ее первое убийство. Они чувствуют. Они люди. Ее останавливает душераздирающий вопль, свербящий прямо в затылок. Он бьет мнемозинами по ушам, заполняясь барахтаньем оторванных крыльев. Мэй боится снова убить, но руки самостоятельно совершают этот злосчастный рывок вверх, разрывая плоть на две равные части. Она видела ниточки крови, обрамляющие ее катану лишь за одно мгновение, жестоко обрубающую их. Что-то внутри натягивается, но не рвется. Держится на последнем издыхании и податливо скрепляет кицунэ воедино. Она испуганно онемела. Что-то завопило о том, что кицунэ вошла в стадию нежизни. И эмоции в одно мимолетное мгновение полностью исчезли. Фантасмагория пеленой накрыла веки, пока ладони инстинктивно управляли катаной. Даже вибрация страха покинула бренное тело, оставляя его наедине с мыслями. — Все скоро закончится. — вторит мужской голос на ухо, и Мэй приходит в себя. Вокруг трупы. Осталось меньше половины. — Уже все, да? — она хватается за эти слова, как за спасательный круг. Кадзу отрицательно кивает головой. — Только не смотри вниз. — как-то бессильно шепчет тот, и в голове кицунэ закрадывается смутное сомнение. Он прижимает ее к себе, словно спасая от жестокой реальности. И когда что-то теплое впитывается в дамское кимоно, Мэй ощущает, как горло жжет от нескончаемой боли. Она не слушает его приказа и опускает голову на мужское тело. Кимоно было частично разорвано. И паника застилает разум, когда доселе выцветающие веки татуированной змеи покрываются багровыми оттенками его крови. Впервые в своей жизни она отталкивает ниндзя. Не от отвращения. От любопытства. Казалось, вместо груди и живота появилась зияющая дыра, из которой мало-помалу вытекали сгустки крови, совмещенные с остатками выступающих органов. Она смотрит на изящную картину одновременно с упоением и ужасом. В легких распустились бутоны. Закрыли проход кислороду и заставили выкашливать собственную трахею. Он натягивает жалостливую усмешку. — Это неправда. Это не может быть правдой. — твердит она, притрагиваясь ко вскрытому остатку. Пальцы пробираются под дерму, будто копошась во внутренностях. Она сглатывает все нарастающее отчаяние, чувствуя, как оно беспощадно разрывает мышцы ее глотки. Все случилось в один миг. Чья-то катана будто жгутом рассекла вдобавок и мужскую спину. Это было так быстро, что она лишь запомнила чей-то крик, от которого охрипло горло. Ее расширенные зрачки, нервно дёргаясь, на минуту посмотрели на мужчину. Скрутился желудок. На душе осела тяжесть гранитного надгробия. Ей хотелось вопить от отчаяния так громко, насколько это было возможно, но от поглощенного ужаса настолько скрутило глотку, что выдавался лишь жалостливый скулеж и непривычный для человеческого слуха хрип. И эта чертова катана обрубила нить здравомыслия. Мэй ощутила, как внутри проснулась ярость. И когда обескураженная тушка мужчины осела на пол, обрамленная притягательным багряным пятном, эта адская эмоция захватила истощенный разум девушки. Внутри Мэй очнулся монстр. Которого она так безжалостно скрывала.