Катана обрубила нити

— Это не я... — от представшего вида у нее возник приступ бешеного сердцебиения. Давится накатывающей парадигмой, что открыла ширму истинных намерений. В трахее засел панический страх снова поднять опустошенный взор. Промокшие склеры от невидимых слез были спрятаны за тонким хрусталем пальцев. Она цепляется когтями прямо в темные волосы, выцеживая умелые протонемы животного ужаса, что будто бы воскрес в собственном желании. Смотрит вниз, а там, скрываясь за кровью противников, лежал он. Бледный, с дряблыми иссохшими губами, обескровленный и уставший от представшей жестокости. — Я просто хотела его защитить. — Все в порядке. — эти слова для Масамунэ становятся невыносимо тяжелыми, но он позволяет себе поджечь ими поленья доверия и согреть усопшую веру в кицунэ. Его длинные и мозолистые пальцы обогревают кнутом, но это так жизненно необходимо заледеневшей в собственном бессилии лисице, что она добровольно сгорает, тлея прямо в его крепких руках. От рваных выдохов и вдохов грудная клетка превращается в решето, безжалостно расщепляя чувственность животного на атомы. Он прижимает ее к себе, она чувствует на кончике языка горечь обиды, смешанной с кровью. Давится собственной паникой, отчаянно вырывается из жестоких объятий, но он так крепко сжимает, что Мэй лишь мирится с подобной антитезой, одновременно чувствуя как заботу, так и отречение от нее. И только опустошенный взор, налитый багрянцем и сожалением, как-то сквозно смотрит сквозь окровавленное женское кимоно. Обновленные раны, оставленные на нутре, неприятно заныли, когда воспоминания в очередной раз отказались покидать истощенный разум. — Я всех их съела. — Ты нас спасла. — Съела. Пасть чудовища разрывала человеческую плоть без толики сожалений. Горящие в ярости веки ни на секунду не щурились. Лиса с удовольствием наблюдала, как жилки на коже безжалостно разрывались, зубами прощелкивала человеческие позвонки. Окровавленные лапы разрывали плотную ткань кишечника, а зубы с наслаждением выгрызали капилляры легких. В судорогах и предсмертных криках отчаянно выжившие пытались уползти, покончив с этой безжалостной мукой. Кто-то, утеряв все чувства, в агонии ощущал лишь яростное копошение во внутренностях. Араи смотрел на кровопролитную баню. Наблюдал, давился воспоминаниями и безжалостно пропускал смешок. — Вся в нее. Что-то мне это напоминает. — парирует едким презрением тот, скрывая сдавленную усмешку. Выдержка поддалась эрозии, пересилив все остальные чувства и приняв весь удар на себя. И сейчас, сердобольно склоняясь над трупами, она осознает всю степень накатывающегося бешенства. Ее волнует лишь он. Мертвенно бледный, но все столь же привлекательный. Потяжелевшая макушка ложится ему прямо на грудь, и она, как секундомер, читает каждый слабый вдох-выдох, равняясь с сердцебиением. — Живой... — Выдыхает она. Недостижимой химерой он парировал все способы для беспокойства, как-то тихо и презрительно закашляв. Надежда, отдаленно сверкающая в бездушных сумерках, вновь вернула утративший блеск и обогрела своим великодушием. — Живой. Она вторит одну и ту же фразу, а он великодушно смотрит на ее жалобные трепыхания, сквозь какую-то тяжесть усмехаясь. В один миг похудевшая до неузнаваемости ладонь ложится на девичью макушку, приглаживает. Девушка лишь хватает его руку, сцепляя его оледеневшие пальцы со своими, разгоряченными, согревая и успокаивая. Щекой ластится в мозолистую кожу, повторяя его имя из раза в раз и как-то спокойно улыбаясь. — Кадзу... Он не говорит ничего. Готовый в любой момент к смерти, ниндзя не понимает, почему же так предательски заныло барахлящее сердце. И теперь, когда она перед ним — перед его умирающим взором — он благоговейно затрясся в агоническом пристрастии. Упокоенный ее взором и страстью. Даже если физическая оболочка сквозит человеческими инстинктами, а душа так и остается привязанной к этому миру, сознание вторит ему о долге смерти. Но ведь так не хочется. Жизнь Мэй без Кадзу потеряет колорит, какую-то весомую ценность. Она цепляется за остатки жизнеспособности, прижавшись к нему, как мать к раненному щенку. И Масамунэ, не противясь, принял израненного синоби на себя. — Придется приостановиться на несколько дней. С ним мы заметно замедлимся. Пусть хоть на ноги встанет. Придется несколько дней сидеть здесь. Кадзу, полуживой, но способный мыслить, лишь неодобрительно хмыкнул. Но Мэй отчаянно замотала головой, не прислушиваясь к утомленной туше, которую она усердно выдерживала где-то между жизнью и смертью. — Ночуем здесь. — твердо заявила Мэй. И Масамунэ впервые понял, что с ее глаз так и не скатилось ни единой слезы. Сколько бы раз глаза не краснели, сколько бы мгновений она не держала губы плотно сомкнутыми от обиды, заплакать себе не позволила. Или уже попросту не было сил. Он послушно облокотился об камень. Готовый пережить ледяную ночь в неподготовленном месте и не сомкнув глаз, Масамунэ лишь наблюдает за тем, как кицунэ, заботливо обратившись в лису, распласталась на теле Кадзу, согревая и циркулируя его кровь, хоть как-то стараясь вдохнуть в него остатки жизни. Замерзает. Следит за хриплыми вздохами. И когда оледеневшие пальцы оплетаются утепленной негой, он не замечает сидящую поблизости девушку. Ее теплые плечи, шею, на которые облокотилась его макушка, и покрасневшие от недостатка сна глаза, которыми она уверенно смотрела куда-то вдаль. Осознание приходит только под утро. Прокрутив все события у себя в голове, он резко приподнимается, мигом встречаясь с изумленным взором. На бледной коже заметны синяки, губы иссохли от недостатка воды, а сама девушка слишком исхудала, согревая всю ночь обоих. Кадзу, накрытый оправой найденных лисицей листьев, жизненно вздыхал, все еще не очнувшись ото сна. А Масамунэ, почувствовав себя в сказке, впервые позволил себе притронуться до мягкой кожи и узреть ее лицо в такой близости. Да так, что его разгоряченное дыхание обжигало даже огненную ведьму. — Я так больше не могу... — хрипит он, а Мэй, покосившись, с непониманием пыталась вычитать следующую фразу. — Двадцать минут. Нам осталось идти двадцать минут. Он будет спать. Пошли. Мы покончим со всем. Я устал. Мучиться. Искренность мужчины, до этого загадочно скрывающего свои желания, напугала Мэй, но она, сглотнув, приняла верное решение, поднявшись и подав ему руку. — От мести? От любви. Они соскакивают с небольшой горы, оставив Кадзу с припасами, и разожгли огонь, отпугивающий хищников. Снег, не притоптанный, бил по ступням, но привыкшие к длительной ходьбе, они не останавливались ни на миг. Внутри Масамунэ поселилось миллион сожалений. Миллиард несбыточных мечт. Еще сотню желаний. Но ветви плакучей Ивы уже виднеются, а внутри Мэй заседает та самая паника, которой он так и остерегался. Она сжимает грудную клетку, пока ладони ложатся на трахею. Мэй ощущает, как все нутро пробивает безжалостной болью и паникой. Идти больше никуда не хочется. Но ноги сами ведут, казалось, прямиком в клетку. Масамунэ уверенно ступает дальше, а ее уста так и хотят раскрыться в желании прокричать: «‎ Пожалуйста, остановись». Она сдавленно молчит, пока взору не предстает берег. А рядом та самая плакучая Ива. Потертая кора впивается в сознание, и от избытка ощущений, вмиг сдавливающий кицунэ, та падает ниц, задыхаясь от собственной беспомощности. Сердце разрывается на миллион осколков, безжалостно дребезжащих во внутренностях. — Что... Если злобный дух уже погиб? — медленно проходя к плакучей Иве, вдруг произносит Масамунэ. — А после него осталось лишь мнимое воспоминание... В виде наивного ребенка, которого дух так старался уберечь? И Мэй в одночасье вспомнила ту самую истину, скрываемую в этом жестоком месте.