Ничто не имеет значения, кроме нас

Скрытый этаж – странная штука. И почему-то он пугает Баама. Когда его затягивает в зеркало, ему становится страшно – просыпается тот самый старый страх одиночества из времени до Башни. Дрожат коленки, а кожа холодеет, и в первые мгновения он не может понять, где верх, а где низ, он слышит ветер и чувствует холодные камни пещеры. Почему-то он чувствует, будто что-то вырвали из него – Баам не понимает что именно, но у него так мало всего, он держится за каждую частицу, так что он оплакивает потерю горькими слезами. Он очень остро все чувствует, привыкший полагаться на свои ощущения, а не на слова – после Рейчел грань стала еще острее, она принесла слова в его жизнь. Она же показала, что словам не стоить верить. Чувство пустоты не оставляет его, заставляет судорожно оглядываться. Он едва понимает правила этого Этажа – здесь их встречает Ю Хан Сонг, его молодая версия. Баам ощущает тугое тяжелое чувство смеси из страха и обиды при взгляде на этого человека – даже если потом ему объясняют, что это лишь образ, лишь тот, кем когда-то был «охотник в засаде». Дурная память длится долго. Образ Хан Сонга улыбается ядовито и коварно – видимо, это закреплено за ним, выгравировано в его натуре изначально. Какими бы не были добрыми его слова, Баам по-привычке ищет в них подлог, двойной смысл, правду, скрытую за правдой. Непривычная пустота тянет в груди, ноет, как ранка, с которой содрали корочку – Баам дышит глубоко и медленно, следуя за Образом. Боль отступает, прячась, чтобы появится вновь позже. Когда он смотрит в лицо своего Заклятого Врага, Баам холодеет вновь. Он помнит, как когда-то его удивило зеркало – тогда он, кажется, чуть ли не отскочил назад, врезался в Господина Куна, спрятался за его плечом, осторожно выглядывая из-за его надежной спины. Тогда его драгоценные друзья наполнили комнату дружным хохотом, а потом медленно подвели Баама обратно, показывая, что это совсем не страшно. Тогда Баам впервые понял, как он выглядит в чужих глазах – это был необычный опыт. Сначала свое собственное отражение казалось Бааму странным и непонятным незнакомцем – он смутно припоминал то, что видел подобные очертания, когда склонялся над темной водой пещерного озера. Но никогда это не было так отчетливо. В конце концов, он привык – ко всему привыкаешь, если видишь это постоянно. Но сейчас он был вновь напуган и потерян, как в первый раз - призрак из прошлого, о котором Баам хотел бы позабыть, со стыдом и горечью осознавая, что это он сам и есть, стоял неподвижно, будто тоже в ступоре. Заклятый Враг он для себя сам? Зеркало сказало тогда, что у него нет прошлого, что он ошибка, и все равно послало ему испытание. - Это ты сам? Интересно, - Образ Хан Сонга щелкает языком. По позвоночнику Баама бегут мурашки, он все еще не забыл те слова и смятый лист его друзей, - Заманим в ловушку и прихлопнем. И пусть он сам сейчас на волоске от смерти, Баам внезапно противится одной этой мысли. Это неправильно, нечестно и страшно - он даже и сам не мог объяснить почему. Собственной смерти он уже давно не боялся, но представляя, как потухают глаза его отражения, ему почему-то становилось дурно. Дурно до такой степени, что его бы сейчас прямо стошнило. Он не может позволить Ю Хансонгу - пусть даже и не настоящему - убить Виоле. Это же буквально он сам, злобной шуткой создателей направленный устранять ошибку И в Бааме живет странное чувство того, что если они, как задумано правилами, начнут драться и Баам убьет своего Заклятого врага, произойдет что-то непоправимое. Баам не любил убивать - ему приходилось, но каждая смерть рвала что-то внутри него на части. Поэтому он не смог закончить все с Рахиль, не смог устоять на месте в игре на смерть с Уайтом. Сама мысль о чужой смерти была его ядом, который убивал Баама медленно, с каждым Этажом. Именно поэтому он рванулся вперед – Хан Сонг кричал ему, что это лишь осколок программы, несуществующая часть, не живой человек. Но Бааму было все равно, он давно разучился верить словам, возвращаясь обратно к корням, когда он мог полагаться только на свои инстинкты и ощущения. Когда он был ближе сознанием к монстрам в пещере, чем к людям над ним. И его инстинкты и чувства говорили ему, что перед ним больше, чем просто образ или отражение. Он протягивает руку и дергает Виоле на себя, уводя со смертельного пути - тот едва заметно хмурится и пытается второй рукой коснуться груди Баама. Он узнает этот прием – коронный прием Джин Сунга – и отшатывается вовремя, перехватывая и второе запястье. - Не надо. Этот этаж странный – сколько бы Ю Хан Сон не твердил ему, что это лишь запрограммированный кусок кода, Баам чувствует биение его пульса под кожей, тепло и жизнь. Виоле постоянно находится под наблюдением – сколько бы Баам не пытался объяснить, что здесь что-то не так Господину Куну, он все еще не способен оставить врага без наблюдения. - Тебе не стоит находиться рядом с ним , - Господин Кун всегда старается быть около Баама в то время, когда они не тренируются. Он смотрит внимательно ему в глаза, держит Баама за руку, перевязывая раны. Баам понимает его – они потеряли друг друга на семь долгих лет, а один вид Виоле заставляет Господина Куна возвращаться к тому времени, когда они чуть не расстались навсегда, - Пойми, Баам, я понимаю, что ты не любишь убивать, но он не человек. Это просто программа, у которой единственная цель это убить тебя. - Господин Кун… - Баам на пробу сжимает ладонь – раны ноют под тугими повязками, - Я просто не могу. Дай мне еще немного времени, просто… Он же живой и теплый. И совсем как я… Неужели нет какого то другого пути? Мне кажется, - он остановился, перекатывая слова на языке. Как же это сложно – словно камни, слова не желали складываться в ровные цепочки. - Мне кажется, что если я его убью… Я потеряю что-то внутри себя. - В этом весь ты, - Господин Кун притягивает Баама к себе, обнимая. Баам чувствует чужое тепло, но не может отделаться от пустоты внутри. - Я принес тебе поесть, - Баам заглядывает в комнату. Виоле сидит в самом углу, прижав колени к груди. Он выглядит абсолютно неподвижным – Баам все еще робеет, глядя на него. Не так все должно быть. - Это не нужно. Странно слышать свой собственный голос, звучащий так пусто и глухо. Баам мнется на пороге. О чем c ним говорить? «Знаешь, Господин Кун боится на тебя смотреть»? «Никто, кроме меня, не верит, что ты живой»? «Все считают, что в конечном итоге мы должны убить друг друга»? Баам прикусывает губу и осторожно приближается – Виоле вскидывает голову и тусклое золото его глаз – их глаз – блестит из-под темной копны волос. Баам узнает эти движения, это его собственные эмоции, которые он постарался забыть за год, который прошел до Адского Экспресса. Он словно смотрит в прошлое – и готов согнуться пополам от внезапной горечи, вспоминая вкус собственной крови и желания смерти. - Но я думаю, тебе понравится, - Баам продолжает идти, преодолевая страх и робость. Виоле отодвигается, смотря немигающим взглядом – Баам осторожно высыпает горку помятых сладостей на постель. - Помнишь? Я знаю, что нам они нравится. Ты же помнишь, как Госенг проверяла нас каждый раз, когда мы приходили домой. Она пыталась отучить нас от этой вредной привычки, так ведь? А мы их прятали и делились с Мисенг и Принцем. Баам говорит спокойно и тянет руку вперед – Виоле смотрит за ней и все равно отодвигается. Его рука слегка дергается в сторону кучки сладостей, Баам, как в танце, отходит слегка назад. Как так получилось, что он не способен верить самому себе? Баам не выдерживает и быстро шагает вперед, подлавливая момент и вновь касаясь руки Виоле. Тот вскидывается, смотрит исподлобья, его пальцы дрожат под рукой Баама. - Мы одно и тоже. Тебе не нужно слушать то, что тебе говорит этот страшный Этаж. Баам продолжает попытки – днем он тренируется до крови, до того момента, пока он больше не может поднять рук, то тех пор, когда даже Шинсо начинает приносить боль. А по вечерам, по ночам он пытается достучаться до своего собственного «Я», буквально вырванного из наго этим проклятым Этажом. Виоле смотрит загнанным зверем, дрожит, когда до него дотрагиваются, и не спешит идти на сближение. Воля Зеркала Добра и Зла сильна. Время идет, а дуэль с Образом Захарда приближается с бешеной скоростью. Господин Кун смотрит на Баама выразительно, поглаживая его разбитые костяшки и сбитые колени. - Если ты не можешь это сделать, позволь мне. Я не буду колебаться. Баам мотает головой отчаянно, словно от этого зависит его жизнь. Если он струсит, не сможет, не достучится, он точно умрет навсегда. Умрет так, как хотят от него все вокруг, забудет, что такое быть собой. - Я должен сам. Я обязательно пойму, что я должен сделать. Господин Кун вздыхает и отходит – Баам внезапно чувствует, что у него слезятся глаза. Когда к нему так кто-то прикасался в прошлом? А Виоле – Виоле не чувствовал чужого тепла целую вечность. Пусть его план рискованный, но почему-то разобраться с Виоле кажется до боли важным. Даже важнее, чем дуэль с Захардом. Баам заходит в комнату прямо и четко – Виоле смотрит на него, словно ищет что-то. Возможно он ждет кульминации этого бессмысленного противостояния – одинокий и смирившийся. Баам не позволит ничему подобному случиться. Он кидается так, словно ухает головой в воду и обнимает Виоле так крепко, насколько он способен. - Прости меня. Виоле замирает, словно его мир рассыпается на части. Баам прижимает его к себе как можно крепче, до слез. Он чувствует тепло и слышит стук сердца – Виоле живой и настоящий, как можно его спутать с кодом программы или с холодным осколком чужой воли? - Прости меня. Я боялся тебя и пытался забыть, пытался отбросить все те годы, когда мы страдали. Я считал, что был одинок, но рядом всегда был кто-то другой. Я боялся и ненавидел себя самого так сильно, что отбросил тебя так далеко, что этот Этаж решил, что мы враги. Чужие руки поднимаются и внезапно обнимают Баама с той же дикой, отчаянной силой, с какой он цеплялся за Виоле. Дыхание щекочет его шею – они прижимаются так сильно, что свободного пространства между ними не остается. - Прости… меня, - у Виоле Хриплый голос, словно он держал все в себе слишком долго, - Я пытался защитить тебя, защитить нас все эти годы. Я испугался, что я исчезну. Я думал, что я смогу занять твое место и вновь все будет хорошо. Их руки болят, их лица мокрые от слез, которые отказываются останавливаться. Баам всхлипывает, Виоле плачет тихо. Они одно – и они совершенно разные. Они должны научится любить самого себя, без любых страхов и недоговорок. Баам знает, что холодность Виоле – это его холодность, Виоле знает, что самоотверженность Баама – это его самоотверженность. Они ближе, чем просто отражения в зеркале – они порой единственно, что есть у друг друга. Они целуются, не чувствуя никакой неловкость, словно вновь сливаются воедино. Виоле исчезает – возвращается на свое законное место, растекается мягким зверем внутри, заполняет пустоту. Баам поднимает правую руку, Виоле – левую, и они обнимают собственное лицо, мокрое от слез. - Виоле. - Баам. Кун заглядывает в комнату, испуганный тишиной – и видит одного лишь Баама, стоящего на коленях. Его лицо поднято вверх, слезы бегут по щекам, но он улыбается. Кун подходит к нему осторожно, думая, что знает, что здесь произошло, и стремится положить нежную руку на дрожащую спину. - Баам… Ты в порядке? Баам вздыхает – неожиданно спокойно и глубоко – и открывает глаза. Может, в темноте Куну мерещится всякое, но один глаз Баама отливает мягким медом, а другой – теплым золотом. - Мы в порядке, Господин Кун. Все теперь будет хорошо.