Нехватка

Свинцовые тучи одна за другой тягуче ползли по небу, вызывая в голове ощущение, жгучее и болезненное, будто по мозгам проходится тяжёлый чугунный "бабушкин" утюг, наполненный раскалёнными углями. Прохожие шли с пустыми лицами и немного замедленно, чуть больше похожие на зомби, чем обычно. Утки в парке были вялыми и не устраивали обычные свои сражения за каждый кусочек хлеба. Кроули тоже был вялым, но это стало его привычным состоянием в последние несколько месяцев. Мужчина вытряхнул последние крошки из бумажного пакета, скомкал его и бросил в направлении мусорки со смутным желанием не попасть. Попал. Ритуальное кормление перепончатолапых было завершёно, и Кроули побрёл домой. Квартира встречала привычной пустотой и тишиной. Кроули всегда считал, что в ней он не живёт. Ночует, работает, но не живёт, да. Вся его жизнь была где-то ещё: на выставках, в кафе, в пабах, в любимом парке, на заполненных людьми улочках, — а в квартире был только необходимый минимум. Возможно, единственное, что вообще заставляло его возвращаться по вечерам — это растения. Они были пышными, развесистыми, с сочными листьями, налитыми жизнью. Он любил с ними разговаривать. Не совсем разговаривать, по правде сказать: Кроули, скорее, гневно прикрикивал на них, отрабатывая речи, которые впоследствии выписывал в своих разгромных критических статьях. Растения принимали это близко к сердцу, боялись и старались выглядеть роскошно. Статьи Кроули писал не ради денег (хотя они и приносили неплохой доход). Мужчина стал критиком не для того, чтобы сделать мир искусства лучше, ярче или подтолкнуть к новым идеям. Нет-нет. Он просто наслаждался обиженными, захлёбывающимися в ярости ответными криками (в устном и письменном виде в равной степени) своих жертв. Иногда Кроули даже не понимал, чего они так возмущаются-то: на них обратил внимание критик и своим отзывом сделал им рекламу практически за бесплатно. Его статьи публиковались в крупных журналах о современном искусстве, заметки в интернет-изданиях и в частном блоге имели тысячи просмотров — и люди прямо валом валили на выставки, которые он соизволил посетить, потому что его читатели твёрдо знали, что, что бы он ни написал, выставка того стоит, раз уж на ней побывал Энтони Дж. Кроули. Но критика — это так, хобби. Хотя Кроули было уже за тридцать (он никогда не уточнял, как сильно ему было за тридцать), он всё ещё иногда подумывал, "кем бы стать, когда вырастет". В целом, его всё устраивало в этой жизни и в плане заработка, и в плане активности. Он сдавал в аренду квартиры в доме, в пентхаусе которого сам обитал, и это приносило доход, позволявший ему не задумываться об освоении профессии. Помимо этого, иногда он играл на бирже, вкладываясь с каким-то дьявольским везением. Днём он посещал театры и выставки или же просто гулял под бормотание аудиокниг. По вечерам, если не плевался ядом на художников и творцов в статьях и не посещал их же тусовки, он отвисал в барах или погружался в миры игр на приставке. По ночам преимущественно спал, но иногда, под настроение, облачался в тяжёлую кожаную "броню" и выезжал за город, чтобы погонять на мотоцикле и подразнить дорожную полицию, которая никогда не могла его нагнать. Иногда Кроули всё равно посещало свербящее ощущение, будто он что-то делает не совсем правильно, но, эй: кого оно никогда не посещало — пусть первый бросит в него камень. Всё изменилось с полгода назад. В один из осенних вечеров Кроули ощутил, что ему совершенно нечем себя занять в текущий момент времени. Свежая статья была отправлена редактору несколько часов назад, на улицу идти совершенно не хотелось, поскольку за окном лил затяжной ноябрьский дождь, а джойстик только что необратимо разрушился, улетев в стену куда-то неподалёку от огромной плазмы из-за невыносимого босса, на которого было потрачено уже сорок две попытки, но у того нашлось новое разрушительное комбо. Кроули решил занять чем-нибудь подрагивающие от возбуждения и возмущения руки и подумал, что совершенно не помнит, в каком состоянии находятся его компакт-диски. Он уже с десяток лет слушал музыку исключительно в электронном виде, а физические носители покупал для коллекции и даже не распаковывал. Кроули с содроганием вспомнил момент, когда на какой-то вечеринке с пьяных глаз сказал, что пора бы уже заменить его кассеты Queen, купленные в подростковом возрасте на карманные деньги, на цифровой ремастер, и на ближайший день рождения ему не сговариваясь подарили семнадцать компактов "Greatest Hits". Выкинуть их он посчитал крамольным, поэтому они лежали отдельной пирамидкой. Оказалось, что к своей полке с дисками он не подходил так давно, что она покрылась плотным слоем пыли. Кроули сходил за влажной тряпкой и бережно протёр каждую коробочку в пластиковом конверте. На краю полки его ждал сюрприз: замаскировавшись под подарочное издание какой-нибудь дискографии, там стояла довольно пухлая книга небольшого формата. — Лэ Фонтэйн, — прочитал Кроули и хмыкнул. Звучало как-то знакомо, но надписи привычными буквами на непривычном языке почти не оставляли шансов вспомнить. Он раскрыл книгу, бегло пробежался по авантитулу и удивлённо присвистнул — книга была опубликована в 1693 году. Книга выглядела очень ухоженной (под слоем-то пыли) для издания, которому было 326 лет, судя по надписям. Кроули уронил себя на монструозный, хотя и очень стильный, белый кожаный диван в гостиной. Он несколько раз пролистнул книгу, даже не пытаясь читать французские слова (он уже загуглил фамилию с обложки и обнаружил, что, кажется, является владельцем первого тома третьего издания басен Лафонтена): в книге был мягкий приятный шрифт и детальные гравюры. Раз за разом он возвращался к форзацу, на котором каллиграфическим почерком было выведено "С любовью, А. З. Фелл". Эту фамилию он тоже уже загуглил, но не нашёл ни единого упоминания А. З. Фелла — видимо, тот был такой же древностью, как и книга. Ночью ему снились ухоженные мягкие белые руки, которые поглаживали обложку его экземпляра басен. Только руки и книга — ничего больше. Кроули проснулся непривычно счастливым, но в его груди, в том месте, где у людей должно было быть сердце, а у него был небольшой ледник, появилось болезненное тянущее ощущение. Как будто в его жизни стало чего-то не хватать. Тех самых рук из сна, например. Книга явно не могла принадлежать ему: он не читал книг, только слушал, а значит, её оставил кто-то в его квартире. Кто-то, кого он забыл. Теперь он ощущал это и по множеству других признаков, которые заметил как-то разом, будто прозрел. Посуда и столовые приборы в его доме были ровно на двух человек, хотя сам он пользовался только одним комплектом и никого к себе не приглашал, не имея близких друзей и предпочитая для случайных связей снимать номер в гостинице. Мужчине постоянно хотелось окликнуть кого-то, когда в пылу работы над статьёй у него заканчивался кофе и требовалась дозаправка. Раньше он тоже ощущал это желание, но теперь оно было особенно острым. На диване перед телевизором было слишком одиноко и казалось, что соседний пуф хранит очертания чьих-то ягодиц. Иногда ночью Кроули просыпался с возбуждающе приятным иллюзорным ощущением чьей-то мягкой ладони на спине, чего, разумеется, быть не могло — он не доверял другим людям и потому не спал в их присутствии. Вскоре он осознал, что гардеробная в его квартире выглядит полупустой. Бред какой-то. Он всегда один и всегда был один. Из-за развивающейся паранойи Кроули стал ещё чаще бывать вне дома, отмеривая мили своими длинными непослушными ногами. Но и это не приносило успокоения. Мужчина заходил в кафе и рестораны, которые казались ему смутно знакомыми, в тот момент, когда его биологическим часам казалось, что пора поесть. Но есть не хотелось абсолютно, поэтому он просто сидел и потягивал самый крепкий кофе, который ему могли приготовить. По непонятной ему причине, Кроули хотел наблюдать за тем, как люди едят, но он всякий раз обрывал себя, потому что это было уже в той области общественно неприемлемого, куда даже ему вступать не хотелось. Опять же, утки. Утки всегда радостно неслись в его сторону, громко крякая и толкаясь. Это было, видимо, что-то из разряда павловских рефлексов, хотя Кроули не так уж обильно их кормил и, к тому же, в основном старался кидаться хлебом так, чтобы попасть птице по голове. Видимо, это их не смущало. Иногда у Кроули возникало желание протянуть хлеб кому-то ещё, да только рядом никого не было. Лафонтен. Кроули возвращался иногда к этой книге. Он нашёл аудиокнигу с переводом и прослушал её несколько раз: басни были действительно забавными, поучительными и очень жизненными. Его статьи расцвели образами упрямых ослов, неуклюжих медведей и глупых павлинов, отчего объекты критики ярились всё сильнее. Кроули всё подумывал узнать, откуда у него дома взялась эта книга, но всё время находил себе какие-то отговорки. Оценив примерную стоимость басен, мужчина задумался о ещё одном варианте вложения средств. Игры на бирже были весёлым увлечением, но не слишком надёжным. Рента — это, конечно, хорошо, но скучновато. А вот поиск и коллекционирование всякой букинистики — уже интересно и, возможно, перспективно, если подойти к этому с умом. Оставалось только найти сам подход. Или специалиста, которому можно было довериться в этом вопросе на первых порах.