Вскормленная ненависть

      Дом Джонатана находился на отшибе. Когда Джошуа, выбравшись из машины, громко хлопнул дверцей, с рыжей от ржавчины крыши слетела стая ворон. Детектив проводил её взглядом и медленно втянул носом воздух. Рецепторы уловили запах воды, застоявшейся в старой бочке, и гнилой травы.       Возвышающийся над грязно-белыми изломами сугробов дом выглядел заброшенным. Облупившийся серый кирпич, прогнившие ступеньки, бесхозный двор. Если бы не горевший на крыльце свет, Джошуа никогда бы не подумал, что здесь живет человек. В беседе Джонатан предупредил, что звонить в дверь бессмысленно — он будет на втором этаже, в мастерской, восстанавливать летописи Культа, уцелевшие после пожара столетней давности. В переписке историк не уставал повторять, что эти книги откроют завесу тайны, бережно охраняющуюся Культом. Джошуа же больше интересовало, откуда тот взял их. И несмотря на то, что его визит даже с натяжкой нельзя было назвать официальным, уходить без ответа на этот вопрос детектив не собирался. Но сейчас он не мог перестать думать о Киллиане. О тайне, которую столько лет хранил судмедэксперт и которая оставила шрамы на его белоснежной коже. Джошуа до сих пор не верилось, что Киллиан раскрылся ему.

///

      — «Астрея» работает до шести.       После того как Патрик выгнал их из квартиры, это было своеобразным приглашением. Киллиан согласился, но с условием, что они закажут такси. Джошуа и не ожидал иного. Ему даже немного нравилась эта благоразумная занудность. Прежде чем войти, Джошуа посторонился, пропуская выходившую из бара пару, и заглянул внутрь. Потом обернулся на Киллиана, заговорщицки улыбаясь.       — План такой, — Киллиан удивленно выгнул бровь. Джошуа передал ему поводок, и он понял. Ну конечно, Гарм. — Бармена я беру на себя, а вы идите за самый дальний столик. И ни звука.       Последнее скорее предназначалось для ушей Гарма, но Киллиан всё равно кивнул. Джошуа, привычным движением стягивая на ходу шарф, вошел. От Киллиана не скрылся обращенный к детективу заинтересованный взгляд и перешептывание девушек, сидевших за ближайшим к бару столиком. Что-то в нем: природный шарм или проскальзывающая в каждом движении уверенность — не могло не приковывать внимание. Джошуа подошел к стойке и кинул пару монет на весы, приводя те в равновесие. Обернувшийся к нему бармен, уставший и помятый, улыбнулся и кивнул в знак приветствия.       Джошуа присоединился к Киллиану через несколько минут после того, как тот занял нужный столик. В одной руке он нес пиво, пальцы другой сжимали скомканную салфетку с номером красивой блондинки из-за ближайшего к барной стойке столика. Киллиан, ставший невольным свидетелем, как она ластится и улыбается детективу, отреагировал на это в своей привычной манере — проигнорировал. Джошуа подумал о том, что Патрик бы обязательно пошутил или одобрительно поднял большие пальцы вверх. Но вот что происходило в голове Киллиана было не понять. Ни заинтересованности. Ни зависти. Ни похвалы.       Ни ревности.       — Мне было одиннадцать. У отца начались проблемы с желудком, и маме нужно было отвезти его в больницу. Дедушка вызвался проводить меня в школу. Мама не слишком доверяла ему, но выбора не было.       Глаза, сверлящие деревянную поверхность стола, и безучастный голос выдавали желание Киллиана отгородиться от всего, что связывало его с Культом. От родства с дедушкой Ридом. От клейма на руке. От давящих на черепную коробку знаний о поклонении богине семейного очага. Но он все равно продолжал рассказывать. Так, будто это уже не имело силу и не причиняло боль.       — Я не сразу понял, что мы едем не в школу. Дедушка подпевал магнитоле и делал вид, что всё так и должно быть, а я пытался сообразить, как сбежать. Когда машина остановилась на красный, я дернул дверь, но она оказалась заперта. Дедушка перестал подпевать магнитоле, посмотрел на меня через зеркало и ухмыльнулся. — Киллиан прервался, словно наткнулся на невидимое препятствие, и оно сбило его с толку, — Столько подробностей тебе, наверное, ни к чему. Лучше я просто…       — Нет, продолжай, — они пересеклись взглядами. Джошуа внезапно понял, что возможно он первый, кто слышит эту историю. — Поделись со мной.       — Его взгляд и смех так напугали меня, что я боялся шевелиться. Мы приехали на старую ферму, и дедушка перелез ко мне на заднее сидение, — Джошуа почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Я испугался еще сильнее. Мама всегда говорила избегать оставаться с дедушкой наедине, но никогда не говорила почему. Я был готов к худшему. Но он просто погладил меня по волосам и сказал, что скоро я присоединюсь к их семье. Конечно, если пройду испытание.       Бар был забит под завязку. Вокруг все смеялись, пили и громко разговаривали. До двоих мужчин в углу никому не было дела. Их разделял столик, музыка проглатывала половину сказанных Киллианом слов, но всё равно Джошуа слышал каждое из них. Потому что его слух, зрение и остальные органы чувств были сосредоточены на нем одном — на человеке, сидящем напротив.       — Я сделал вид, что хочу того же, что и он. Дедушка не переставал говорить о том, какая счастливая жизнь меня ждет. Мне показалось, он потерял бдительность, но… — Киллиан нахмурился. Свет лампы исказил эмоции на его лице, смешав злость и боль. Джошуа за несколько глотков осушил бутылку, — это было не так. Бегал я быстро, хотя дедушка и не пытался меня догнать. Это сделали другие. Меня сбили с ног, плечо обожгла короткая вспышка боли, и за минуту, что меня прижимали к земле и не давали пошевелиться, я потерял контроль над телом. Все видеть, слышать, понимать, но не иметь возможности пошевелиться и позвать на помощь.       — Он все еще жив? — Киллиан не сразу понял, кого Джошуа имеет в виду. Но догадавшись, кивнул.       — Одно из главных правил гласит, что из Культа нельзя уйти, но прийти туда можно только добровольно. Поэтому дедушка напичкал меня наркотиками. С ними я не был похож на того, кому не терпится стать частью большой семьи, но и сопротивления не оказывал. Так что формальности соблюдены.       — Но зачем? Он так хотел, чтобы в Культе был кто-то из семьи? — Киллиан неопределенно пожал плечами.       — Однажды он пожертвовал всем, чтобы стать старейшиной. Какими бы безумными не были его идеалы, дедушка хотел, чтобы кто-то из близких разделял их. Отец и слышать ничего не хотел о Культе. А во мне, он думал, еще можно поселить зерно здравомыслия.       — Что было дальше? — Киллиан оторвал глаза от темного стекла бутылки, чтобы посмотреть на Джошуа.       — Началось посвящение.

///

      Когда Джошуа, чертыхаясь на каждой ступеньке, поднялся на второй этаж и вошел в мастерскую, то застал Джонатана за столом, окруженного книгами. Заметив детектива, тот сразу подскочил. Тонкие бледные губы расплылись в улыбке. Без ресниц, в мешковатой черной одежде и немного сгорбившийся почему-то Джонатан показался чудаковатым. А заговорив, лишь усилил это впечатление — немного гнусавая интонация одновременно забавляла и раздражала.       — Я и не надеялся, что вы согласитесь встретиться. Сегодня немногие помнят про Культ.       — Рад знакомству.       Детектив протянул руку, но Джонатан удивленно на неё посмотрел и, облизав губы, отстранился. Запах, который Джошуа почувствовал еще на подходе к дому, усилился. Казалось, сам историк пропитался им. Не покидало ощущение увязания в болоте.       — Что вам известно о Культе? — находиться в доме было некомфортно, так что Джошуа решил сразу перейти к делу. Джонатан, задумавшись, скользнул по корешкам книг, будто в них таились подсказки.       — Могу начать с самого интересного, — он заговорщицки улыбнулся, — таинства посвящения.       Джошуа скривился и покачал головой. Он знал об этом достаточно.

/ / /

      Учителя называли его смышлёным мальчиком. Другие дети — жалким червяком. Но прямо сейчас Киллиан сам не знал, кто он. Абсолютно голый. Лишенный зрения. Со связанными за спиной руками.       Лента, которой ему завязали глаза, была мягкой, скорее всего атласной. Она приятно холодила воспаленные веки, но совершенно не сдерживала слез. И сколько бы дедушка не повторял, что скоро он станет настоящим мужчиной, Киллиану едва исполнилось одиннадцать. Ему было страшно. Поэтому он плакал.       Перед тем как провалиться в темноту, Киллиан видел женщину. У нее были темные, заплетенные в косу волосы, круглое лицо с мягкими чертами и нежные руки. Это она раздела его и поцеловала в макушку, как делала в детстве мама. Потом его плечи сжали другие руки. Жесткие и холодные. Это они привели его в комнату и оставили в одиночестве.       Дверь за спиной слилась со стеной. Киллиан не смог бы отыскать её, даже если бы избавился от оков. Глаза под повязкой невыносимо чесались. Его не покидало ощущение преследования — будто десяток глаз следили за каждым его движением, выжидая в стороне. Всё тело ломило, но он уже не думал об этом. Понимание появилось неожиданно, размером с маленькое зернышко, но быстро разрасталось, пуская корни в разум. Киллиан вдруг осознал, что никто не поможет ему выбраться, и собственное спасение в его тощих, связанных за спиной руках. Надо только довериться первородным чувствам, запереть страх и непреодолимое желание звать на помощь глубоко внутри и больше никогда не выпускать.       Киллиан сделал шаг, но тут же, вскрикнув, отпрыгнул назад. С трудом удерживая равновесие, он прислонился к шершавой, немного влажной стене и прижал подбородок к груди, зажмурившись. Боль не была продолжительной — Киллиан едва дотронулся до углей, которыми была усыпана земля, он закричал скорее от неожиданности. Стиснув зубы, мальчик успокоил дыхание и сделал новую попытку.       Он не знал куда идет. Не знал, сколько еще шагов предстоит сделать. Жар поднимался по ногам, но боль, которую он приносил с собой, не была нестерпимой. Киллиан следил за дыханием и не торопился, хотя глубоко внутри хотел сорваться на бег. Кажущаяся нескончаемой пытка намного хуже быстрой казни. Это сводило с ума.       Мечта, что новый шаг окажется последним, наконец исполнилась, но не принесла ожидаемой радости. Киллиан просто упал, чиркая коленями по твердой мертвой земле. Первая капля воска упала ему на лоб и тут же остыла.

/ / /

      Джонатан переложил увесистую стопку книг с дивана на пол и жестом предложил детективу сесть, сам же остался стоять на ногах. Заложив руки за спину, он подошел к книжному шкафу.       — Для Семьи посвящение есть символ новой жизни. А жизнь — это борьба, и начинается она еще до рождения. Поэтому каждый этап посвящения описывает ступени наши жизни. От зачатия до смерти.       Голос выдал историка. В нем звучало нечто большее, чем просто интерес. Одержимость. Желание самому пройти этот путь. Джошуа пришло в голову, что черную водолазку с длинным рукавом Джонатан надел не случайно. Но это оставалось всего лишь догадкой, потому что также могло объясняться и ужасным холодом, царившим в доме.       — Если юноша проходил первое испытание, пути назад уже не было. Он получал знак, поцелуй Гестии. Она помогала ему дойти до конца.

/ / /

      Кто-то накинул на Киллиана рубаху из жесткой, похожей на солому, ткани и снял повязку с глаз. Дыша через рот, мальчик поднялся с колен и, перетаптываясь, осмотрелся. За спиной оказался открытый ангар, усыпанный тлеющими углями. Впереди — поле, огороженное от фермы старым, полуразвалившимся забором. Вдоль него стояли люди. Одетые в белое, с усталыми лицами, в чьих глазах все же горел огонь. Они смотрели на Киллиана не только с интересом, но и с надеждой. Как на ребенка, только появившегося из чрева матери, еще не ставшего героем или негодяем.       Киллиан хотел побежать — прочь от этого тихого, щекочущего пятки, безумия, но дедушка Рид положил руки ему на плечи и тут же плавно переместил их выше, туда где шея переходила в голову, чуть надавливая. Ухо обожгло его пропитанное луковой похлебкой дыхание.       — Ты должен принять боль, потому что она — благодать. Через нее мы приходит к истине. К тому, что греет нас, даёт пищу и приют. К нашему предназначению.       Дедушка Рид вел его вперёд, все также придерживая за плечи. Киллиан старался не смотреть по сторонам — все эти мужчины и женщины вызывали страх, граничащий с отвращением. Тощие и с раздутыми животами, тепло одетые и с голой грудью, кормящие новорожденных своим молоком, они так тесно прижались друг к другу, будто стали единым комом. Даже та, что целовала Киллиана в макушку, уже не выглядела милосердной. Она прижимала к себе девочку — светловолосую, с большими голубыми глазами, и щурилась.       Дедушка Рид провел Киллиана по коридору из людей и остановился перед нераззоженным костром. Воздух загостившейся осени пропитался удушающе тошнотворным запахом мирры. Киллиан никогда не любил благовония, а теперь они еще и олицетворяли бессилие.       Когда костер разожгли, запах усилился. Киллиан бессознательно дернулся, но дедушка Рид сильнее вонзил пальцы ему в плечи, удерживая на месте. Жар и треск огня едва касались измученного маленького тельца, не давая тому остыть.       Киллиан понял, что уже не дрожит. Каждый вдох давался с трудом. Сердце билось ровно, но болезненно. Хотелось скинуть с плеч ненавистные руки, но сил не хватило даже на попытку. Веки словно налились свинцом, он даже не был до конца уверен, что все еще держит глаза открытыми. Поэтому светловолосая девочка, возникшая прямо перед ним, сперва показалась видением.       Чуть приоткрыв рот, она взяла его за руку. Её немного влажные губы оставили горячий след на лбу, и сразу за этим запястье обожгла боль. Такой силы, что пробудила умирающие инстинкты выживания.       Одновременно с тем, как Киллиан вырвался из хватки дедушки Рида, за его спиной раздался крик. Среди расплывающихся силуэтов два казались смутно знакомыми. Мужской, немного прихрамывающий. И женский, вырвавшийся вперед, расталкивающий толпу, стремительно приближающийся. Киллиан с опозданием понял, что это его мама. С криком воина она накинулась на дедушку Рида, била его и толкала, а потом, резко замерев, отступила.       — Как ты посмел тронуть моего ребенка?       Киллиан никогда не слышал этот мамин голос. Чаще всего она говорила ласково. Иногда строго. Иногда с подмешанной в усталость грустью. Но сейчас это было рычание. И когда этот звук касался его ушей, Киллиан чувствовал, что защищен.

/ / /

      — Меня больше интересует жертвенный огонь. Может вы что-то знаете о нем?       Вряд ли любитель мог рассказать больше того, кто сам прошел через обряд посвящения, так что Джошуа сразу перешел к главному.       Джонатан задумался. Он почесал подбородок и вернулся к книжным полкам. Шевеля одними губами, историк перебирал одну книгу за другой. Некоторые он ставил на место, другие же кидал на пол словно мусор. Его движения из плавных стали резкими. Шепот превратился в бормотание. Джонатан обернулся на Джошуа и покачал головой.       — Я точно помню, она была у меня где-то здесь… Автор подробно описал схождение жертвенного огня… — Джошуа едва сдержал ухмылку. Ну конечно, вернее сказать оставил четкую инструкцию кровавого ритуала. — Подождите минуту.       Мужчина вышел из комнаты, оставив дверь нараспашку. Джошуа поднялся с дивана и обошел комнату. Без сомнения, главная роль здесь была отведена книгам. Только они получали внимание и уход. Обои же лоскутами сползли со стен. Убогость пола скрывал облинявший ковер.       Одержимость Культом стоила Джонатану реальности. Кажется, тот даже не замечал, во что превратил мир вокруг себя. На столе лежали отдельные, ещё не переведенные листы. Свои записи Культ вел только на греческом, скорее всего лишь отчасти из-за того, что родиной Гестии была Греция.       Джошуа подошел к окну и открыл его, впуская свежий воздух. За полуразвалившимся забором начиналось поле, на противоположной стороне которого было обнаружено тело Шарлотты Манфред. Всего лишь одна маленькая выжженная точка на девственно-белой глади. Сейчас, когда Джошуа вспоминал детали, которым до этого не предал значения, ему не казалось, что убийство девочки — часть ритуала. Больше было похоже на то, что от тела просто пытались побыстрее избавиться. Изощренным и жестоким способом, но всё же.       На оконной раме чем-то острым была нацарапана руна Гестии. Задумчиво склонив голову, детектив провел по ней большим пальцем. Шагов за спиной Джошуа не услышал. Внутреннее чутье подсказало ему обернуться, но он не успел этого сделать. Что-то тяжелое ударило его по голове, и мир покачнулся. Затылок пронзила острая боль. У Джошуа еще оставались силы повернуться, но его снова ударили. Мир померк.       Чтобы вернуться как расплывающаяся картинка, паззл с потерянными деталями. Глаза щипали и слезились из-за дыма, заполнившего комнату. Он пробивался через щель под дверью. Джошуа слышал его — огонь, пожирающий всё, до чего мог дотянуться. Не поднимаясь с пола — любое движение приносило нестерпимую боль в затылке, детектив достал из кармана телефон. Звонок в 911 ничего не дал. Его либо просили подождать диспетчера, либо сразу перекидывали на короткие гудки. Огонь был всё ближе. Джошуа набрал Киллиана.       — Привет, что-то срочное? — голос в трубке звучал дружелюбно, но с нотками настороженности.       — Тут всё в огне, мне, наверное, придется прыгать, — Джошуа слышал собственный низкий голос, равнодушный и немного охрипший. — Не могу дозвониться до службы спасения. Не сделаешь одолжение? Я у Джонатана, это тот историк, о котором я говорил…       Легкие скрутил приступ кашля. Сил на то, чтобы удерживать телефон, не было. Комната, когда Джошуа смотрел на нее снизу, выглядела растянутой. Детектив выдохнул и сжал зубы. Чтобы подняться и устоять на ногах, ему потребовалось много сил. Огонь пожирал книжные полки и уже перепрыгнул на стол. Листы, возможно обработанные чем-то, не горели, а тлели. А вот от бумаги, на которой Джонатан вручную переводил записи, остался только пепел.       Джошуа забрался на подоконник. Прыгать со второго этажа было не страшно. Всё осложняла боль в голове, из-за которой он не мог сосредоточиться. Но времени на раздумья не было. Из-за прилива кислорода огонь разгорелся с новой силой, превращая комнату в тлеющие руины. Джошуа прыгнул.       Было почти не больно. Он приземлился на ноги, но почти сразу обессиленно упал лицом вниз. Рванный выдох застрял в легких, превращаясь в бульканье. Мир снова погрузился в темноту.       Первое, что почувствовал Джошуа — ласкающая кожу прохлада. Нестерпимо хотелось пить. Он с трудом открыл глаза и попытался подняться, чтобы осмотреться. Несколько проводков, начало которых было спрятано под больничной пижамой, вели к мониторам. Ровное сердцебиение и пульс в норме. Если бы не ноющий затылок, Джошуа бы и не стал жаловаться на самочувствие.       Киллиан, дремавший в кресле, зашевелился. Пиджак, который он использовал вместо одеяла, сполз. Киллиан перевесил его через спинку и подошел к Джошуа.       — Хочешь пить? — слова наждачкой резали горло, так что в ответ Джошуа просто кивнул.       Киллиан помог ему приподняться и протянул высокий, наполненный до середины, стакан. Джошуа осушил его за несколько больших глотков. Возможно он впервые в жизни испытывал такую сильную жажду. Киллиан придвинул кресло ближе и сел.       — Как самочувствие? — он потянулся за стаканом, но Джошуа перехватил его руку и сжал в своей. Киллиан непонимающе опустил глаза на сжимающие его запястье длинные пальцы. — Ты чего?       — Просто рад тебя видеть, — Киллиан отпустил смешок и, высвободившись, всё-таки забрал стакан.       — Не думал, что тебя ударили так сильно.       Джошуа сморщил нос и закрыл глаза. Из-за лекарств его клонило в сон, но вспомнив о Джонатане, он подскочил так резко, что сразу же об этом пожалел. Голова закружилась, его повело в сторону. Киллиан успел схватить его за плечи, не дал упасть.       — Ты что творишь? — Джошуа медленно открыл глаза.       — С Джонатаном все в порядке? — Киллиан шумно выдохнул. Уложив Джошуа обратно на подушки, он присел на край кровати и пожал плечами.       — Я не уточнял. Скоро придет Патрик, может он что-то знает.       Джошуа закрыл ладонью глаза. Мысли, как мошки, копошились внутри и причиняли боль. Он не мог расслабиться. Не мог перестать думать о пожаре, вспыхнувшем именно тогда, когда они с Джонатаном завели разговор о жертвенном огне. Его волновало только два вопроса — кто его устроил и жив ли историк.       — Тебе нужно отдыхать.       Джошуа посмотрел на Киллиана. Он хотел возмутиться, но не успел, потому что его взяли за руку и несильно надавили. Пальцами свободной руки Киллиан провел по линии роста волос Джошуа, опускаясь ниже, к щеке. Его касания успокаивали. Джошуа, не в силах сопротивляться тяжести в веках, закрыл глаза. Целительный сон утянул его в темноту.