Milky way

— Здравствуй, Намджун. — Доктор Ким складывает руки на бёдрах, закинув ногу на ногу, и смотрит в искрящие глаза Джуна. — Рассказывай. Как ты? Что нового? — всё одни и те же вопросы. Каждый раз. Ничего нового.       Сокджину словно легче становится. Большой камень, который образовался за последнюю неделю, взрывается, как только он начинает разговаривать с Намджуном. Не требуя от него буквально ничего, Ким радуется, что может так просто освободиться от бытовых проблем, беседуя с пациентом. Это, наверное, странно?       Витая в облаках своих надежд, Сокджин даже не слышит сначала Намджуна. Тот говорит ему о привычных серых днях, о том, что всё здесь в больнице слишком тихое, а голова пустая, говорит о том, что всё кажется здесь слишком новым, нет навязчивых голосов с разных сторон, нет паники ни с того ни с чего, в действиях нет резкости, и вообще он ощущает себя по-другому абсолютно. — Доктор Ким? Вы меня совсем не слушаете? — спрашивает Намджун, немного расстраиваясь, ведь оказывается прав, и Ким действительно ничего не слышал, полностью погряз в мыслях. Сокджин возвращается в серую реальность, медленно, но неуверенно кивая. — Да, конечно. — Он глазами бегает по лицу Джуна, начиная улыбаться одними уголками губ, нервно колупая кожу на пальцах. — Вы улыбаетесь, — говорит Намджун. — Вы стали так часто думать и улыбаться, когда обычно приходили, и я видел в Ваши глазах лишь пустоту, а на лице тусклую гримасу.       Сокджин на секунду впадает в ступор. Говорить такое совсем в стиле Намджуна, и Ким ни капельки не удивлён. Единственное, что он упорно не замечает, так это изменений в Намджуне, причём колоссальных. Такое ощущение, будто Ким привык к любому поведению Джуна, но продолжает удивляться каким-либо комплиментам от него. — Я всегда такой, — отрезает Сокджин. — Вы можете говорить со мной о чём угодно, — настаивает Намджун. — Вы такой какой? Серьёзный? Грустный или просто уставший? Я стал путать Ваши эмоции. — А ты стараешься в них разобраться? — спрашивает врач, на что Намджун с улыбкой мотает головой, опустив голову, но ничего не сказав.       Сокджин тяжело вздыхает, скрывая улыбку, прикрывая ту рукой и опустив голову. Глядя на этого человека, которому и делать ничего не надо, чтобы заставить думать. Сокджин перерыл всё — всю документацию, обыскал все возможные архивы, так ничего и не найдя. Ким Намджун — стал настоящей загадкой для Сокджина. Загадкой, которую сложно будет разгадать, но желание с каждым разом становится больше. — У меня для тебя хорошие новости. Ты очень быстро идёшь на поправку. Я даже удивляюсь, как так выходит? — Сокджин смотрит на курс лечения Намджуна, неподдельно удивляясь. — Ты поступил сюда пару месяцев назад, а уже такой прогресс. Мы проделали огромную работу, Ким Намджун. — Я же особенный в Ваших глазах, — спокойно говорит Джун, чуть кивая. — Особенный… — повторяет Ким, глядя в листок. — И правда особенный! — хохочет.       Сокджин убирает планшет на полку рядом, скрестив руки на груди, он смотрит на Намджуна. — Я больше не вижусь с Субином, — говорит тот, растирая ладони друг о друга, озадаченно глядя по сторонам. — Я иногда думаю, а много ли для него значил? Он так просто ушёл… Я не слышу ничего того, что он мне когда-то говорил. Нет навязчивых просьб с угрозами и нет рассказов о млечном пути… Ничего нет… — Намджун с грустью вздыхает, глазами бегая по полу, не переставая теребить пальцы, отчего цепи на руках звенят. Кажется, от них можно уже избавиться. — Значит так было нужно, — отвечает Ким. — Так вообще и должно быть, в голове не должно быть лишнего. — Но я не хотел так просто с ним прощаться. Если у меня появились Вы, это же не значит, что я о нём так просто забуду. — Намджун поднимает опущенные глаза на доктора Кима, улыбаясь. — Но Вы… Так много стали значить для меня… — Я твой врач, я много значу для… — Вы не поняли меня, господин Ким, — перебивает того Намджун. — Вы мне кажетесь больше, чем врач. Вы отличная замена для Субина, даже лучше! Горжусь тем, что знаю Вас, и я рад, что у меня появился такой друг, как Вы.       К горлу Сокджина подступает огромный комок. Скорее всего, это комок паники и удивления, даже, может быть, чувство гордости за себя. Сердце начинает стучать так, словно мужчина пробежал марафон, а щёки покрываются лёгким румянцем. Как так быстро можно свести с ума лишь одними словами благодарности, которые звучали так много раз в его адрес от разных людей, но когда от Намджуна он слышит такое каждый раз, у него всё внутри переворачивается, колотится сердце, и никак не подобрать нужных слов.       Намджун красивый. Очень даже красивый, со своими драконьими глазами, пухлыми губами, под которыми находится еле заметная родинка, каштановыми крашеными волосами, корни которых чуть отросли из-за пребывания здесь. Руки Намджуна привлекают Сокджина не меньше, они изящные, ровные, не то что кривые сокджиновы фаланги, которые его раздражают, если он взглянет на них, да даже если подумает. Он редко кем мог восхищаться, люди давно начали пугать его. Мужчина думал, что легче и правда остаться одному, но Джун переворачивает все его принципы. — Почему Вы работаете врачом, господин Ким? — спрашивает Намджун, продолжая потирать ладони друг о друга, устало вздыхая и глядя напротив сидящего Кима. — Мне нравятся люди. Люди — это что-то интересное, — отвечает Ким, задумываясь, то ли он сказал, но потом снова повторяет свои слова, чмокнув губами в утверждении. — Думаю да? — Вы долго думаете. Значит врёте, доктор Ким. Вам не нравятся люди, смею такое предположить. — С чего ты взял? — спрашивает Сокджин, усмехнувшись. — Я же должен думать — это же часть моей профессии. — А если закрыть глаза на профессию? — Намджун наклоняется чуть вперёд, не прерывая зрительно контакта с Сокджином. Тот смотрит на него с опаской, но внутри он чувствует, как накаляется интерес обоих к друг другу. Намджун словно вернулся в эту реальность снова, потеряв полностью интерес к своим внутренним демонам, но отдав своё внимание Сокджину, а тот наблюдает за этим.       Намджун меняет роли обоих: Ким становится пациентом, а Намджун тем врачом, которого больше можно сравнивать с иллюзионистом. Потому что он завораживает, поглощая в свои иллюзии и обманки, на которые можно смотреть безотрывно, как на красиво полыхающий огонь, который играется языками пламени в воздухе.       Ким бы рассказал. Всё бы рассказал Намджуну: о матери, о Хосоке, о его одиночестве, которое преследует его уже так много лет, с которым ужился, так как оно спасло его от ужасной боли. О тайне, которую держит в себе, так и не решаясь кому-то рассказать.       Сравнивая себя с Намджуном, Сокджин тот ещё трус. Он бы рассказал, всё рассказал. — Господин Ким, — говорит Джун, придвигаясь ещё чуть ближе к столу и протягивая правую руку. Цепи, что каждый раз находятся на его ногах и руках, звенят как-то завораживающе. — Вы снова много думаете. Возьмите меня за руку.— Он глазами указывает на свою ладонь. — Вы помните, как первый раз коснулись меня?       Взглянув на протянутую ладонь, Сокджин вновь оказывается в тупике, находясь рядом с Намджуном.       Конечно помнит. Сокджину кажется, что этот день может заменить все другие. Он тогда почувствовал что-то странное внутри себя, запаниковал разумеется, но больше думал именно о касании. Можно ли что-то говорить о чувствах в тот момент?

***

      Сидя в своём кабинете, Сокджин витает в облаках, глядя на белый ровный потолок, глазами исследуя на нём трещины и неровности. Голова одновременно полна мыслями и пуста. Совершая ошибку за ошибкой, притом осознанно, Сокджину хочется провалиться сквозь землю за такое. Сегодня вечером ему предстоит встреча с дамой, которую ему подготовила мать, а после, возможно, что-то ещё?       Странно звучит… «Подготовила»… — Что я делаю вообще… — мужчина устало потирает лицо, оперевшись локтями на поверхность стола. Хочется хотя бы на секунду ни о чём не думать, но всего так много, что даже и это не получается.       Закрывшись в кабинете, Ким почему-то чувствует себя как не в своей тарелке. И такое у него впервые, когда обычно место работы было для него вторым домом, если не самым первым. Он не понимает, как так быстро успел привязаться к Намджуну, не осознаёт ещё, что нарушил второе правило, но не хочет, чтобы это заканчивалось. Намджун же в итоге выйдет отсюда, что тогда?       Из-за таких мыслей внутри появляется чувство тревоги, паники.       Страха.

***

      Зайдя в ресторан, где было назначено свидание, ну или встреча, как это лучше назвать, Ким старался ехать как можно дольше, чтобы опоздать, но в итоге приехал даже раньше, чем сама загадочная особа. Миссис Ким подъехала почти сразу же после своего сына, найдя того глазами, мигом подбегая к столику. — Ты приехал! — вопит женщина.       Сокджин встаёт, чтобы помочь матери сесть рядом с ним, та для сначала обнимает его крепко-крепко, отчего у младшего хрустят позвонки, целует в щёку, а уже следом садится на своё место с улыбкой до ушей. — Ну… У меня не было выбора, в принципе. — Что ты такое говоришь! Конечно был! Если бы я, например, знала, что у тебя уже кто-то есть и ты счастлив, то естественно не стала бы лезть! — уверяет та своего сына.       Мужчина улыбается, когда слышит о счастье и невольно начинает вспоминать Намджуна. Снова. Если бы он был с ним, сказал бы матери, что на самом деле всё даже лучше, но не может по нескольким причинам. Как бы сильно сейчас не хотелось отвертеться, у Сокджина нет выбора. Если, конечно, не случится какого-нибудь чуда, которое спасёт его от таких материнских затей. — О! Смотри, вот идут! — миссис Ким указывает на двух идущих со стороны входа леди, элегантно разодетых, с красивыми осанками и личиками.       Сокджина воротит лишь от их вида, но, натянув самую лучезарную улыбку, встаёт, приветствуя дам, а после помогает им сесть на свои места напротив них с матерью. Обе одеты в шикарные платья, на лице тонны макияжа, если не штукатурки сразу, скрывая и одновременно подчёркивая всё, что только можно и нельзя. Вульгарно не назовёшь, но вызывающе-некрасиво подходяще. — Здравствуйте, — говорит женщина, с ярко-красной помадой на губах под цвет алого платья в пол с разрезом на бедре, на голове то ли волосы, то ли гнездо привели в более подобающий вид — непонятно. — Мы рады наконец-то встретиться с Вами.       Сокджин на секунду отвлекается, чтобы разглядеть обстановку в ресторане и лишний раз не смотреть на этих особ. Она так и кричит о дороговизне этого места: роскошный пошлый интерьер, диваны из натуральной кожи, — не то, что у Сокджина в кабинете, хоть он и очень удобный — огромные люстры свисают с высоких потолков, создавая ауру прошлых веков. Уголок, откуда играет музыка, привлекает, наверное, только своими музыкантами: мужчины в смокингах, а леди в чёрных длинных платьях, и все с идеально уложенными волосами. Освещение приглушённое, даже мрачное, можно сказать, и слишком интимное.       «Кто вообще выбирал это место? И кто придумал такой ужасный дизайн?» — думает Ким.       Запах стоит едкий: сладкий и приторный, что с лёгкостью остаётся в памяти, но не в хорошем воспоминании. Сокджин лучше бы сходил в кафе и выпил стаканчик вкусного капучино или латте, кто знает? Здесь он чувствует себя некомфортно, и не только из-за обстановки, но и из-за причины нахождения в таком ужасном месте.       Как бы всё так печально не звучало, ничего другого не остаётся. Нужно ходить, смотреть, разговаривать, ведь Сокджина никто не заставляет соглашаться, верно? Можно обойти хоть сто девушек, но всем отказать. Делать заинтересованный вид не так трудно.       Весь вечер семья Ким, но больше сам Сокджин, то и дело тяжело вздыхал, прикрываясь усталостью, но на самом деле ему было очень скучно. Нет никакой заинтересованности в его глазах, собеседницы строят из себя не пойми что, миссис Ким даже сама поняла, что эта семья им точно не по вкусу, но из вежливости нужно показать заинтересованность.       Девушка по имени Чон Ван — самая настоящая глупышка, которая живёт за счёт родителей, ей уже двадцать семь, но она не представляет из себя никакой личности — Сокджин заметил, как миссис Чон под столом щипала дочь, если та говорила что-то не то, — не имеет своего мнения, непонятно, что за стиль и чем именно девушка увлекается. Вроде провели весь вечер за «увлекательной» беседой, но Ким так ничего и не понял, как и его мать.       Он иногда погружался в мысли, думая, как и всегда это делает, теперь ещё чаще о работе, о Намджуне, как он там, чем занят, о чём думает? Он так быстро пришёл к тому, что имеет сейчас, что Ким невольно начинает улыбаться, вспоминая, как Намджун говорил, что не слышит постороннего голоса в голове. Вот бы сейчас сесть и поговорить с ним, и желательно не в какой-то провонявшей лекарствами палате, а милой обстановке, или вообще у Сокджина дома за чашкой кофе или чая?       А если он не любит ни то, ни другое?       Тут надо подумать. Или за чем покрепче? Нет особой разницы. Просто сидеть и смотреть на него для Кима будет уже замечательной перспективой. Намджун такой молодец, что Сокджин до сих пор не перестаёт им восхищаться. Его даже больше не пугает, что он так много думает о нём, потому что понимает, что выкидывать его из головы теперь просто бессмысленно. Зашёл как в сердце, так и в голову, и, кажется, навсегда там и останется.       Эта мысль кажется странной. — Сокджин, ты где вообще? — миссис Ким осторожно пихает мужчину в плечо, тот вздрагивает, глазами сначала бегая по взволнованному лицу матери, потом, повернувшись в сторону дам, виновата улыбается, чуть склонив голову. — Извините, я задумался. Мне такое свойственно, — оправдывается Ким, руками трогая на столе приборы, так как волнуется, хоть ему и безразлично. — Вы меня о чём-то спросили? — Мы спросили Вас, чем любите заниматься в свободное время? А то всё о работе, да о работе, — говорит миссис Чон, скромно улыбаясь, опуская глаза вниз, глядя прямо в тарелку, на которой лежит уже второй по счёту десерт.       Если уже говорить о самой миссис Чон, то эта женщина с характером, причём, сразу видно по ней, кто у них в семье доминирует. Полноватая дама, с приличными формами и не очень красивым лицом, ещё и намалёванная макияжем. Если уж дочь выглядит более или менее презентабельно, то эта женщина скорее отталкивающе. — Какую любите, может быть, литературу? Жанры кино? Музыку? Может, у нас найдётся, наконец, хоть что-то общее, — подхватывает младшая Чон, улыбаясь своей самой поддельной улыбкой, от которой Сокджину чуть ли не хочется бежать. — Я не люблю литературу и редко смотрю кино, а если и смотрю, то скорее что-то научное, — отвечает мужчина, пожимая плечами словно это простое дело.       Миссис Ким медленно поворачивает голову в сторону своего сына, уставившись на него большими от ужаса глазами, в которых несомненно видно недовольство. Сокджин встречает этот взгляд, ничуть не пугаясь, но и спорить с ней не хочет. Преувеличивать он не собирается, приукрашивать тоже, как это делает Чон-младшая, сидя напротив него. Мужчина делает вид, что заинтересован и скрывает то, что ему далеко всё равно на женский пол, но не более того. Тут он будет говорить, как есть. — Вот ка-ак, — протягивает миссис Чон, отпивая из бокала глоток дорого шампанского. — Я немного разочарована. Могу узнать причину таких увлечений и принципов?       Сокджин невольно хмурится, но спешит убрать эту гримасу со своего лица, чтобы не дай бог задеть чувства дам.       Ужасные вопросы, если честно.       Задумавшись, как не заморачиваться с ответом, так как объяснять бессмысленно — никто не поймёт из сидящих за столом. — Ну, мне не нравится. Много времени отнимает. — А музыка? Нравится какая-нибудь музыка? В каких местах любите гулять? — не унимаются.       Да что за допрос?       Хотя, а как иначе?       Нужно же узнавать о друг друге. Но и таким образом это выглядит отвратительно. Проблема в том, что Ким Сокджин о Чон Ван знает практически всё, даже когда она, наверное, в туалет ходит, а вот те о нём мало что.       Тот витал в облаках, согласно на что-то кивал, а к ужину едва притронулся, в основном ковыряясь в блюде, так как еда тут кажется отвратительна.       Вот бы сейчас встать и уйти, и всего то. Домой, да или просто выйти на улицу подышать. Сокджин понимает, что сам согласился на эту дурацкую мамину затею, но сидеть столько времени тут невыносимо. Сладкий приторный запах уже так сильно впитался в одежду и кожу, что его потом не отмоешь и вовсе. Лица этих дам надоели до приступа тошноты, вся эта светская встреча начинает выводить. Хочется спокойствия и тишины, которая есть только дома. — Ким Сокджин, — обращается к нему Чон Ван, прикусывая нижнюю губу, пальцем наматывать круги на белой скатерти стола. — Кем Вы работаете?       Ну нет, уж лучше об этом умолчать. Сокджин смотрит в сторону матери, спрашивая одними глазами мол: «Говорить или нет?», и миссис Ким очень даже «за», чтобы умолчать об этом.

***

      Вернувшись домой около полуночи, Ким вместе с матерью устало заходят домой, скидывая кое-как верхнюю одежду и обувь, шагая в сторону гостиной. В квартире прохладно из-за открытых днём окон, миссис Ким спешит их всех закрыть, чтобы не простыть.       Сокджин же удаляется в свою спальню, не желая пока что ни с кем разговаривать, даже с матерью. Вернее, с ней в первую очередь. Этот вечер так вымотал его физически и морально, что он прям сейчас готов лечь спать в одежде, провонявшим этим сладким запахом, что остался на теле до сих пор, так и не выветрившись. Сокджин корчится, когда ощущает его на себе и бежит поскорее в душ, пересилив всю усталость в итоге, чтобы смыть всё с себя как можно скорее.       Стоя под горячими струями воды, Ким пролистывает в голове события прошедших дней. Всё идёт слишком медленно, а внутри него начинает твориться настоящий хаос, ещё больше, чем был до этого. Он перестал понимать, что чувствует в последнее время — безразличие или же внутри зарождается что-то абсолютно новое? Ещё пока что незнакомое ему. Но почему эти чувства похожи в его понимании? В голове то и дело крутятся мысли о Намджуне, да до такой степени стремятся наружу, что становится тесно в груди, улыбка не сползает с лица, а щёки болят от напряжения.       Как это всё глупо.       «Он такой странный…» — думает Ким, ударяясь один раз головой об кафель, прикрывая глаза.       Слов не хватает, чтобы дать точное описание Намджуну. Сокджин даже подумывает, что пора бы начать читать литературу ради пополнения словарного запаса. Он бы так хотел погрузиться в него с головой, понять ещё больше, знать больше его мыслей. Ким бы хотел постоянно быть рядом, переплетать свои пальцы с его. Смотреть в его карие глаза, любоваться ямочками каждый раз, когда Намджун улыбается.       Они столько раз касались друг друга в палате за спинами других, но Сокджин выделяет эти моменты в своей памяти, прокручивая каждый раз, когда ему становится одиноко. Иногда эти мысли так губят, но ничего сделать с ними больше не может. Он бы хотел стать всем для Намджуна. Мужчина давно пришёл к такому выводу. И ему плевать, что он его пациент, и причём не простой, который пришёл с ушибленной коленкой, а психически нездоровый.       Но это невозможно. Именно поэтому и невозможно.       Эти чувства ломают Сокджина сейчас. Он погибает при мысли о том, что тот не может быть рядом с Джуном. Одна мысль о нём, да всё, что угодно, так сильно губит мужчину, заставляя утыкаться лбом в истину, глядя на то, насколько он жалок на деле.       Одиночество, оно никогда так не грызло, наоборот, Ким нашёл в нём спасение, но сейчас… А сейчас, когда Сокджин знает его, Ким Намджуна, когда видит его, думает о нём, когда он столько раз бесцеремонно касался его, хочется буквально захлебнуться в своих чувствах к этому человеку, чтобы умереть и никогда этого не испытывать.       Сокджин дрожит от улыбки Намджуна, грудь разрывают на части в такие моменты, каждый раз рвут, как листок бумаги на мелкие частицы, потом сжигают, а пепел закапывают в противной мокрой земле, притопнув ножкой. Ким никогда такого не чувствовал.       Если человек не может быть с тем, кого он любит и никак не может его забыть, то это болезнь. Болезнь от которой сейчас он очень хочет излечиться, чтобы не страдать от этих ужасных чувств, чтобы не улыбаться каждый раз, когда тот думает о нём, ведь это так глупо.       Сокджин устал искать место, где бы ему спрятаться. Он стал ощущать слишком много изменений в себе, и от этого тошно.       Когда вода становится холодной, Ким выходит из ванны, укутывая себя полотенцем, холодный воздух соприкасается с мокрым телом, отчего по коже пробегают мурашки. С чёрной копны волос падают капельки воды, Сокджин встряхивает ими, протирая ещё раз вторым полотенцем. Садясь на край кровати, в тёмном пространстве спальни, где горит только прикроватная лампа, глаза его смотрят в очередную пустоту, которую можно назвать душой Сокджина.       Если такие посиделки с «милыми леди» ему придётся выдерживать каждый раз, то спасение он найдёт только в своих же собственных мыслях. О ком, не сложно догадаться.       Но в очередной раз осознавая, о ком он постоянно думает и продолжает думать, кажется, что поступает неправильно.       В сотый раз. В тысячный.       Сокджина пугают мысли о Намджуне, но в этот же момент делают счастливее на множество единиц вверх. Бегая на перепутье между этими чувствами, Ким боится, что в конечном итоге его просто разорвёт. Почему он дал возможность себе влюбиться ещё раз?

***

      У Кима всё валится из рук, пока он стоит у стойки регистрации на работе в фойе. Привычная обстановка теперь тут пугает, при любом шорохе он вздрагивает, частенько улетая в свои бесконечные потоки мыслей. Текст кажется расплывчатым на бумагах, и что там написано Сокджин не видит от слова совсем, снова погружаясь в себя, жёстко тупя. — Сокджин? — осторожно касаются плеча, знакомый голос за спиной в очередной раз заставляет выйти из транса, обернуться и посмотреть, кто это.       Хосок. — Да? — растерянно спрашивает Ким, поворачиваясь полностью к нему корпусом, глядя на Чона и сжимая в руках планшет с бумагами.       Тот же встречается с обезумевшим и пустым взглядом Сокджина, который одновременно пугает его и заставляет начать переживать. Хосок глядит на своего друга и совсем не узнаёт его, а тот снова молчит.  — Что с тобой в последнее время? Я тебя не узнаю. Выглядишь слишком потерянным и уставшим, — волнуется Чон, не убирая руку с плеча Сокджина, чуть сжимая.       Тот застывает, приоткрывая рот. Как сказать человеку, стоящему напротив, что он теряет рассудок? Если он сейчас скажет, что чувствует себя странно из-за пациента, что сомневается теперь во всём, в чём только можно, когда раньше такого никогда не было, он практически перестанет видеться с Ким Намджуном. Хотя, это и так неизбежно. — Чувствую себя немного уставшим, — может врёт, а может и правду говорит. — Хотелось бы взять отпуск, но подожду до официальных дат, — вздыхает, подытоживая Ким, кивнув.       Друг смотрит на того с подозрением и сожалением одновременно. Сокджин пытается спрятаться в куче документов, продолжая чуть ли не вжиматься в стойку, пытается скрыть страх, который потихоньку заполняет его разум, и непонятно, откуда он взялся и из-за чего. Он не может позволить себе такой роскоши, по крайней мере сейчас. — Ким Сокджин, Ваша паника, что видна на лице очень чётко, слишком читаема, — качает головой Хосок, обращаясь к другу на «Вы». —Потому что в последнее время Вы буквально живёте в больнице, — подмечает Чон. — А, и ещё одиночество.       «Это неправда», — думает Ким.       Он не живёт в больнице, он работает столько, сколько нужно для его собственного удовлетворения. Ну, может быть, просто старается как можно дольше смотреть на Намджуна и просто не хочет возвращаться домой, прячась за глупыми отговорками. Ещё не хочет видеть лицо матери лишний раз и слушать её мечтательные разговоры о свадьбе Сокджина, которая скоро может быть.       Сокджин уже сам запутался, где правда, а где ложь, и чего на деле хочет. — Не хочешь выпить кофе? — скорее утверждает Чон, а не спрашивает, кладя невесомо руку на талию Сокджина, отдаляясь от полок с кучей папок, и двигаясь в сторону кабинета Хосока.       Пока они идут по коридору, проходя мимо палат, Сокджина не покидает сильно давящее чувство, что тут что-то не так. Что словно он один ничего не знает, что его блестящий ум покрылся пылью и плесенью, так как ни о чём не думает, кроме как о Намджуне. Он буквально не сходит с мёртвой точки, ждёт какого-то чуда, что свалится ему с небес на голову. Он выпал из рабочего процесса, не осознавая этого самостоятельно.       Хосок же, который уже какую неделю наблюдает за резкими изменениями Кима, начинает переживать всё больше и больше, а сердце болит. Какие бы сильные чувства он не испытывал к Сокджину — он устал молчать. Хочет сказать многое и расспросить его обо всём, поделиться всем, что тревожит. И надеется, что Сокджин пойдёт ему навстречу и не станет утаивать в очередной раз.       Закрывая за собой дверь в кабинет, Ким приземляется на диван в углу, прикрывая веки и откладывая стопку бумаг на другую сторону дивана. Хосок же садится за свой рабочий стол, по-настоящему влюблённо наблюдая за своим другом, складывая руки на груди. Он сейчас очень хочет верить в то, что ошибается.       Сокджин молчит минуту. Две. Пять. Десять. Никто не решается пока что начать первым разговор, который, видимо, в итоге состоится. Хосок молчит, потому что ждёт, когда он созреет, а тот же пытается собраться с мыслями.       Почему он не рассказывал Хосоку обо всём? Нет, буквально обо всём, что происходит. Столько лет дружбы и всё, что знает Чон — то это совсем немного. Почему в современном мире есть то, что до сих пор может удивлять, если оно что-то нестандартное. Боялся, что Хосок отвернётся?       Возможно.       Столько раз задавая этот вопрос у себя в голове, Сокджин так и не сумел ответить на него, как бы он не старался, на какие бы пути не сворачивал. Может, посчитал ненужным? Глупым? Обычным загоном, от которого он до сих пор не смог избавиться? Не считает Хосока своим другом?       «Нет», — отвечает сам себе Ким. Совсем не это. А что тогда? — Если я скажу, что доверил тебе не всё, что только мог за всё время нашей дружбы, что ты сделаешь? — спрашивает обыденно Ким. — Не удивлюсь и выслушаю то, что ты хочешь мне сказать, — просто и без капли удивления в голосе отвечает Чон, пожимая плечами.       Брюнет вздыхает, сидя на диване, не решаясь посмотреть в сторону Хосока. И правда, как всё это глупо. Такое ощущение, что Сокджину не тридцать два года, а лет десять, которого в таком возрасте удивляет появление Санты-Клауса на детском празднике.       Детский сад, честное слово. Такое ощущение, что Ким сломал чью-то вещь, спрятал это, не признаваясь в содеянном. Чувствует себя настоящим бараном, который так долго жил в загоне не пойми из-за чего.       Хотя, не трудно догадаться из-за чего.       «Из-за семьи и прошлого», — снова сам себе отвечает Ким, не успевая задать вопрос.       Даже профессия. Даже то, что Сокджин изучал и продолжает изучать психологию человека, все тайны человеческого мозга, не помогло справиться со своей семьёй и преодолеть обиды прошлого, перешагнуть через них. Та боль, что кроется в теле Сокджина до сих пор, не позволяет ему сдвинуться с мёртвой точки. Он прожил тридцать два года — если пропускать малый возраст, то понятно, чуть меньше, — так и не осознав, что ошибаться и быть отвергнутым — это нормально.       А может и нет. — Долго в молчанку играть будем? — раздаётся голос Хосока в тишине громом, снова вытаскивая Сокджина из долгих раздумий и его миллиона вопросов. — Я не хочу разговаривать сам с собой, как шизик.       Мужчина, сидя в стороне, усмехается. Ведь это касается и Намджуна, что поступил сюда с шизофренией и расстройством личности. Только Ким так и не смог понять особенности.       Сокджину до сих пор безумно интересно изучать Намджуна, разговаривать с ним, смотреть на него, когда тот, делая задумчивый вид, вспоминает, что он делал в течении дня. Смотреть на то, как он улыбается, если рассказывает что-то смешное, о космосе и бредни о млечном пути, а Ким просто смотрит на своего пациента и, почему-то, восхищается, не отдавая этому отчёта.       Кто придумал эти противные три правила? Кто писал клятвы для будущих врачей? Вернитесь в прошлое и скажите этим людям никогда такого не писать, потому что Сокджин нарушил все три правила, которые когда-то были им сказаны. Он привязался к Намджуну, касался его своими руками, глядя тому прямо в глаза. Осталось только одно — рассказать что-то и Джуну о себе.       Но как это сделать? Если он даже Хосоку ничего сказать не может. — Что ты любишь читать, Хосок? — из всех возможных вариантов, из всего, что должен был сказать Сокджин, он задает другу именно этот вопрос.       Хосок смотрит на него удивлённо, бегая глазами по расслабленному лицу Сокджина, которое минутой раннее было напряжённым, не веря своим ушам. Может стоит переспросить? Уточнить? Сокджин спросил, что любит тот читать, а сам в свою очередь терпеть не может художественную литературу.       И поражается, также, как и Ким, что он задал именно этот вопрос. — Что я люблю читать? — уточняет на всякий Чон. Мужчина, что сидит на диване с прикрытыми глазами, которые он так и не открыл за всё время, что тут находится, кивает. — Ну… Я много, что читал, но не всеми сюжетами доволен. Некоторые бредовые до жути. — Что тебе нравится? — продолжает интересоваться Сокджин. Хосок хмурится, откидываясь на спинку стула, но напрягаясь до предела. В голове, как по бесконечному кругу, бегает огромное количество букв, прочитанных строк различных сюжетов из разных книг и пытается вспомнить хотя бы что-то из последнего, что он читал, совершенно не понимая, зачем Сокджин этим интересуется. — Думаю, Великий Гэтсби, — говорит Хосок и мнёт в этот момент края рабочей формы, смотря неотрывно на лицо Сокджина. Невероятно красивое лицо Сокджина. — Интересная книга, стоит перечитать. — Хорошо, — говорит Ким, продолжая держать глаза закрытыми, а руки лежащими на груди, сцепленные между собой. — А мне нравятся мужчины. И меня совершенно… Даже нет, — поправляет сам себя. — Абсолютно точно не интересуют женщины, и я не знаю, как выдержу испытание, в виде маминого приезда и знакомств с различными «леди».       И в этот момент Сокджин открывает глаза, осторожно переводя взгляд в сторону Хосока, который сидит с удивлённым, но в этот же момент спокойным лицом. Внутри Чона всё бурлит, как в котле с водой, ведь не верит ушам в то, что Сокджин сейчас сказал.       Получается, что он был прав, когда строил теории, что Кима привлекают парни. Он заметил это на последнем курсе университета, когда почти остыл к нему и привязался, как друг, но заметив в Сокджине что-то не то за последние года, дал себе смелости предположить, что может быть прав.       И действительно оказался прав, спустя столько лет.       Сокджин же сейчас умрёт от стыда, страха внутри и ожидания, что скажет Хосок. Глупо, наверное, было вот так об этом говорить, начиная с того, какая книга нравится Хосоку. И когда он узнал какая, хочет её прочитать и сделает это, если Чон не пошлёт его куда подальше.       Внутри всё сжимается, руки, даже в закрытой позе, трясутся, а сердце Кима колотится как бешеное, готовое вот-вот оглушить его своим звуком и разорвать к чертям собачьим грудную клетку. Сокджин не может подобрать сравнение этой скорости и этому отвратительному звуку, но стучит оно громко, его хорошо слышно, особенно в этой продолжительной тишине.       Вот так просто. Это оказалось так просто, что он уже жалеет об этом, так и не услышав ответ от Хосока, который так и смотрит на него непонятным взглядом. — Я должен был сам давно спросить у тебя об этом, — отвечает Чон, немного, лишь немного, расслабившись и глядя на потерянные и полные ужаса глаза Сокджина, которые продолжают смотреть на него, лишь изредка отводя взгляд в сторону и моргая. — Жаль, что я упустил столько лет, боясь спросить, что ты… — Хосок замолкает на половине предложения, думая, что точно хочет сказать. — Что я гей, верно, — сам заканчивает Ким. — Гей, голубой, заднеприводный — всё это верно, да.       Сокджину даже стыдно от того, что он сейчас говорит, самого себя же оскорбляя, когда трусил и злился лишь от одной мысли, если что-то пойдёт не так, но сейчас занижает себя, создавая дискомфорт обоим. — Я хотел сказать не это, — Чон вздыхает, глядя теперь уже на белый потолок в его чистом, со свежим воздухом по всему пространству, которого почему-то так не хватает, кабинете, и сам не верит, что всё было куда проще. — Я хотел сказать, что ты чувствуешь на самом деле. Даже обидно, что ты мне за столько лет дружбы даже не доверился, ведь это не похоже на что-то типа: «Я люблю мятное мороженое», — обиженно говорит мужчина, подпирая сцепленными руками затылок, чуть раскачиваясь на кресле в разные стороны, и стараясь вообще не смотреть на Сокджина, так как боится смутить того или заулыбаться на пустом месте.       Конечно обидно. Они оба жили в таких муках и словно в тумане. Сокджин, что не мог признаться, рассказать хоть кому-нибудь, что он чувствует себя лучше и видит себя в будущем только с мужчиной, а Хосок, что был прав в своих догадках, но дал возможность Киму мыслить неверно. Дать ему позволить уйти в себя, тонуть в своих мыслях о том, какой он — правильный или нет, и не сумев за столько времени дать понять, что тот может положиться на него. Что они могут оба положиться друг на друга.       Хосоку стыдно, Сокджину тоже, потому что оба разговаривали с кем только можно, но не друг с другом. — Я прочитаю эту книгу, — Ким поднимается чуть выше на диване, садясь поудобнее и глядя на друга, который отрывает свой задумчивый взгляд от белого потолка. Вот бы тот знал, что выглядит точно так же, когда сидит в своём кабинете, уставившись в белое пространство. — В ближайшее время обязательно прочту. — Это ты так говоришь: «Хосок прости, я такой тупой, хоть и психотерапевт, поэтому в честь извинения за свою скрытность, недоверие и тупизм прочту одну из любимых твоих книг». Так, что ли? — пытается немного разрядить обстановку Чон.       «Скрытность», — врезается в мозг Сокджину со всей силы, потому что, до относительно недавнего времени, это не единственное, что скрывает Сокджин.       Но это точно будет бред. Самый бредовый бред из всего возможно и Хосок этого точно не одобрит. Отправит к миссис Мин на беседу, та вправит ему мозги, или ещё что хуже — отстранит от работы на какое-то время. Этого нельзя допускать, ни в коем случае. Сокджин сойдёт с ума без Намджуна. Хотя он, наверное, уже сошёл, раз так думает.       Он до сих пор удивлён, что Чон не послал его, узнав, что тот предпочитает мужчин. Хотя (очередное «хотя» в голове Кима), что тут такого, как оказалось? Да, двадцать первый век на дворе, это должно стать нормой, как любые разнополые отношения. Люди растянули значение слова «любовь» и сделали одно из лучших, что могло быть на этой планете.       Но как жаль, что даже это значение, этот простор, эти чувства Сокджин испытывает к человеку, к которому не имеет права что-либо испытывать.