Под сердца стук и шепот шестеренок

0. Станция выглядела так мрачно и неприветливо, что Ваня с трудом поборол желание вернуться в поезд. Хотя, даже если бы и не поборол, никто бы его туда не пустил: путевых документов на дальнейшую поездку все равно не было. — Уважаемый, отойдите-ка лучше. Стоим только две минуты, сейчас двинемся дальше. Как бы паром не зацепило. — Проводник, сухой мужик без возраста, но зато с кобурой под форменным сюртуком, говорил вроде как вежливо, но так, что спорить с ним и в голову не пришло. Вагоны со ссыльными сопровождали… особые люди. — А когда обратно? — Вопрос прозвучал слишком жалко, Светло сам это слышал. И проводник — тоже. Издевательски хмыкнув, он все же ответил. — Вы? Или поезд? — Поезд. — Раз в две недели туда, раз в две недели обратно. Вот и считайте. Сначала раздался громкий, пронзительный свист, затем заскрежетали тяжелые колеса, и Ваня, подхватив свой багаж, сделал несколько поспешных шагов прочь от поезда. Чтобы действительно не зацепило паром. Сомнительно, что в этой дыре есть хороший лекарь. Он не мог отказать себе в слабости: долго провожал взглядом медленно набирающий ход поезд. Вагоны мелькали один за другим, кривая лента плотного дыма вилась вдоль состава, а по душе Светло грязным чернильным пятном разливалось отчетливое понимание, что пути назад, в Столицу, уже нет. Запоздало прозвучало скрипучее механическое объявление о прибытии состава, сразу же — о его отбытии, и на перроне повисла мрачная холодная тишина. Ваня оглядывался в растерянности, совершенно не понимая, что делать дальше и куда идти. Ни указателей, ни каких-либо справочных не было. Назвать крошечное подобие вокзала вокзалом язык не поворачивался. Да и не было тут ничего, даже отдаленно похожего на полноценное здание: будочка с криво приколоченной вывеской «Кассы», три узкие платформы и лестничный мост через пути, ненадежный и очень хрупкий на вид. Светло еще раз посмотрел по сторонам, не нашел и намека на людей и в сердцах пнул свой неудобный тяжелый саквояж. Потом решительно двинулся к кассам, полагая, что хоть какая-то информация там да должна быть. Ошибся. На стекле с паутиной мелких трещин нашлась только выцветшая от времени записка «Закрыто» да несколько плакатов, но таких истрепанных и ветхих, что даже и не разобрать надписи и картинки. Противная, но очень уж настойчивая мыслишка заставила Ваню застыть на месте. Вдруг нет здесь никакого поселения ссыльных и неугодных? Вдруг людей просто высаживают вот в этом забытом всеми месте, а они тут сами помирают от голода и холода? Вдруг ему, Ивану Ивановичу Светло, просто подписали смертный приговор? Именно этот момент выбрал желудок, чтобы громко настойчиво проурчать. Ваня попытался припомнить, что из съестного у него осталось. И еще раз пнул свою поклажу, да так, что нога заныла. Весь его запас — подвядшее яблоко и пара кусков хлеба. Этого и на сутки не хватит. Ну почему, ну почему же он даже не задумался о том, что стоило припасти чего-нибудь с завтрака? В поезде неплохо кормили, пусть без изысков, но сытно. Были бы хоть какие-то запасы. А теперь что? Что тут есть? Где тут спать? И где вообще выход в город? Существует ли он вообще, этот самый город? У Светло от нахлынувшей паники даже колени задрожали, и он тяжело осел на собственный чемодан. Больше разместиться все равно было негде. Ваня заставил себя сосредоточиться, сделать вдох и выдох, потом еще разок и еще. Он запрокинул голову, рассматривая небо над головой. В детстве всегда именно так и боролся с проблемами — разглядывал часами облака, выискивал фигуры диковинных животных, птиц, машин и механизмов, придумывал целые миры и истории, пока не забывал о размолвке с родителями или ссоре со Славкой. Только сейчас не помогало: даже в сравнении со Столицей, где солнце тот еще редкий гость, небо тут было особо мрачным и неприветливым. Ни тебе облаков причудливых форм, ни робких розоватых отсветов. Ничего. Тут не было ни-че-го. В горле собрался ком, дышать стало сложно, а глаза заслезились — и уж точно не от яркого неба — но тут Ванин натренированный музыкой слух различил тихое шуршание. Такое, словно старой метлой метут по гравию. Светло тут же вскочил со своего чемодана, закрутил головой по сторонам и от удивления вскрикнул. По перрону медленно перебирался механизм. Наверное, он задумывался аниматроником, очень уж по-человечески выглядела сборка с головой-туловищем-двумя руками, но в Столице они давным-давно не делались на больших колесах, да и в жилеты, скроенные и сшитые по последней моде, не наряжались. Тем более яркого лавандового цвета. Ваня, привычный ко всяким чудесам благодаря лучшему другу-изобретателю, пораженно ждал. Механизм подкатился к Светло, недовольно поджал свои медные губы и кивнул. Совсем как человек. — Ты разговариваешь? — Это не было редкостью, конечно, и швейцары, и шоферы, и прочие аниматроники, которым доверяли всякую нехитрую работу с людьми, обладали минимальным словарным запасом. Но владельцами их были богачи и толстосумы, которым в дыре для ссыльных делать нечего. И выглядели они совсем иначе. — Пошли, — скрипнул механизм, снова кивнул, а потом крутанулся и рванул в сторону, откуда приехал. Ваня подхватил чемодан и почти побежал следом, то и дело оскальзываясь на подмерзшем перроне. Аниматроник двигался быстро, не в пример шустрее, чем на встречу со Светло. Оглядываться по сторонам у Вани не получалось, запоминать дорогу — тем более. Только бы не потерять из виду противный несговорчивый механизм, который и не подумал предложить помощь и довезти чемодан. К концу пути, когда перед Светло возник небольшой неказистый домик, он уже так запыхался и устал, что и следа от переживаний не осталось. Посидеть бы спокойно и выпить бы стакан-другой воды — вот и все мысли были. Чертов аниматроник снова крутанулся на месте, наверное, невзначай проверяя, не потерялся ли Ваня где-то по дороге, потом коротко и как-то сердито стукнул в дверь и… умчался. Светло с трудом поборол желание кинуть что-то вслед, так, чтоб противная железяка потеряла равновесие и упала. Но, во-первых, кроме чемодана под рукой ничего не было. Во-вторых… Ваня напомнил себе, что механизмы не могут быть злыми, высокомерными, подлыми или какими-то еще. Они всего лишь копируют то, что видят. От своих изобретателей или людей, которые рядом. Странно, если бы в таком месте обитал приветливый и дружелюбный аниматроник. Славка, правда, любил рассуждать, что только дилетанты и любители не могут создать что-то или кого-то с собственной личностью. Но это же Славка… Многое бы Ваня сейчас отдал, чтобы послушать его пылкую тираду о бездарностях или продажных пустышках. Да что там, он бы даже критику в адрес его сиятельства графа Федорова послушал с удовольствием, хотя она уже в печенках сидела. Лишь бы не тут, одному, а со Славкой. Пусть и с раздражающим иногда до багровых пятен перед глазами, но зато родным и привычным. Сильный порыв ветра швырнул Ване в лицо колючий воздух с мелкими снежинками. Здесь зима уже стояла на пороге, хотя в Столице еще вовсю золотились клены с осинами. Светло поплотней замотал шарф на шее, и подумал с какой-то уже спокойной обреченностью, что теплой одежды с собой он не взял толком, кроме одного теплого свитера, шерстяных брюк и пары вязаных носков. Да уж. Дверь, в которую чуть раньше стукнул Ванин провожатый, сначала громко хлопнула под очередным порывом ветра, а потом и вовсе распахнулась. Подумав, что, раз его сюда привели, то вполне можно и войти, Светло выдохнул и переступил порог. — Проходи, проходи. И дверь на засов закрой. Видишь, погода портится. Ваня от неожиданности чуть на месте не подпрыгнул. После улицы в домике было темновато, но уютно и тепло. И на душе как-то сразу же стало чуть спокойней. На двери и правда нашелся тяжелый засов, и Светло, пусть не сразу и не без труда, но все же его задвинул. Ветер снаружи стал завывать совсем как-то страшно. Он попытался осмотреться, но, кроме коридора и пары дверей, ничего не увидел. Подхватил свою поклажу и двинулся вперед. И не успел и трех шагов сделать, как нос к носу столкнулся с человеком. Это оказался какой-то удивительно картинный барин, с аккуратной ухоженной бородой и спокойным взглядом, не очень высокий, но крепкий. На голове у него была очень колоритная меховая шапка, на плечах — овчинная дубленая шуба. Светло недоуменно моргнул, от неожиданности сделал пару шагов назад, но незнакомец подхватил его под локоть и чуть ли не втолкнул в ближайшую комнату. — Ты на Коляса нашего не обижайся. Он хороший, хоть и смурной. Да еще и с создателем своим крепко повздорил. Так что сам понимаешь. — Да я и не… Ладно. — Как добрался? — Барин снял с себя дубленку, шапку стащил, кинул все это в одно из кресел. И сразу же, за секунды, из барина превратился в видного джентльмена, явного иностранца. Одетого хоть и просто, но дорого, у Вани глаз на такое наметан. — Нормально. — Давай, садись. В ногах правды нет. — Спасибо. — Светло оставил саквояж у стеночки, приглядел себе кресло поближе к широкому, тяжелому даже на вид столу. — Вы начальник станции? — Я? — Мужчина громко засмеялся, тоже сел, как раз напротив Вани. И уставился внимательным цепким взглядом. А потом протянул Светло ладонь для рукопожатия. — Можно и так сказать. Эдвард Морра. — Иван… — Я знаю, Иван. Добро пожаловать. Здесь все меня зовут Эдди, и лучше на «ты». У нас тут не столица. Ваня всеми силами старался сохранить невозмутимое выражение на лице, но у него ничего не выходило. Он знал фамилию Морра и примерно представлял, какое положение эта семья занимала не только в Империи, но и за ее границами. Прямым наследником отца семейства, кажется, был Стюарт или Клиффорд, вот так, навскидку, Светло не мог вспомнить, но и про Эдварда он совершенно точно когда-то слышал. — Я постараюсь. Эдди довольно кивнул в ответ, потом нажал какую-то кнопку у себя на столе, и одна из панелей в стене съехала в сторону. Через минуту на столе уже стояли кофейник, источающий великолепный запах, пара чашек с блюдцами и нехитрое, но чертовски аппетитное угощение. Хлеб, сливочное масло, сыр и несколько креманок с прозрачным цветным мармеладом. — Угощайся. Надо некоторые формальности уладить, это займет время. Так что ты перекуси, а потом на месте уже нормально поешь. Рассудив, что отказываться от угощения будет недальновидно, глупо, да и попросту невежливо, Ваня налил себе кофе. Затем откусил кусок пустого хлеба, но мармелад был слишком уж красивым, заманчивым. Есть он старался аккуратно и не спеша, и так, чтобы крошки падали не на стол, а на блюдце. Морра, потеряв к своему гостю всякий интерес, принялся за бумаги. Он быстро чиркал ручкой, потом взялся за пишущую машинку. Тут Светло еле сдержал смех. Эдди печатал одним пальцем, то и дело чертыхаясь. Так и хотелось ему предложить помощь. Ване-то с его опытом писательства и секретарской работы, потребовалась бы пара минут на то, что сейчас заняло почти три четверти часа. Зато этого времени Светло с лихвой хватило, чтобы оглядеться. Наверное, после встречи с сыном крупного магната вот в этой дыре, Ваню не должно было что-то удивлять. Но удивляло. Такой кабинет, обставленный по последним модным веяниям, с дорогой добротной мебелью и элегантной отделкой и даже с лепниной на потолке, вполне мог принадлежать высокопоставленному чиновнику или успешному дельцу. А вот принадлежать начальнику станции (или кем тут был Эдвард Морра), на которую ссылали неугодных Государю, — очень вряд ли. Ожидал Ваня совершенно другого. Деревни, разрухи, промышленной зоны. Но не привета из той жизни, в которую Ивану Ивановичу Светло уже не суждено вернуться. Ведь тут даже механизмы были! И нет, Ваня не о странном Колясе, а о тех, что находились в кабинете. Штука, которая накрывала на стол. Картотека. Музыкальный аппарат в дальнем углу, у окна. И еще десяток мелочей, которых ненаметаным глазом и не заметить. Зажигалка для сигар, которая сама выдавала пламя. Мудреные механические счеты. Крошечный пузатый экран для связи — Светло мог поклясться, что Слава как-то рассказывал о таком, говорил, что их существует всего десяток от силы на всю страну. Все эти штуки демонстрировали не только и не столько достаток, сколько связи, без которых не то что заказать себе что-то подобное нельзя, но даже представить это у себя в голове. Странные дела, странные. У Вани в груди уже свербело знакомое чувство, которое частенько приводило его к неприятностям. Опасная смесь из любопытства, тяги к приключениям и самоуверенности. Но сейчас, сейчас он держал себя в руках. То, что со станцией этой и Эдвардом Моррой что-то нечисто, это и так понятно. Чем это грозит Светло — пока совершенно неясно. Порадоваться и расслабиться он всегда успеет. Но пока стоило держать ухо востро, приглядываться и запоминать даже самые малейшие детали. Пригодится. К тому времени, как Эдди закончил свою войну с печатной машинкой, Ваня успел заметить мастерски скрытую дверцу сейфа, пару неприметных рычагов за полкой с книгами и несколько фотокарточек в деревянных рамках, расставленных-развешанных по всему кабинету. Почти на всех снимках был сам Морра, почти везде с друзьями, но ничего особо интересного Светло не увидел. Пока не наткнулся взглядом на старое фото, где трое молодых людей, пышущих энергией и весельем, забавно позировали, словно сражаясь с фотографом. Эдди, хоть и выглядел совсем по-другому, далеко не так представительно, но узнавался сразу. Еще одного человека разглядеть не удалось — лицо как раз закрывал угол шкафа. А вот третьего, третьего персонажа на фото Светло сначала и не признал. А когда признал, поперхнулся так некстати отпитым кофе. Мирон Янович Федоров на снимке был молод, волосат и удивительно весел. Улыбался! По-настоящему. Как обычный человек. Из расстегнутого ворота рубашки выглядывала тощая шея, на голове кучерявились волосы, глаза лучисто смеялись. Честное слово! И вот это фото поразило Ваню сильнее всего остального: и странной станции, и богача, и редких механизмов. Тот Федоров, который последние несколько лет был одним из влиятельнейших лиц Империи, не мог ходить вот таким растрепанным, не мог улыбаться, дружить с кем-то, дурачиться с близкими людьми. Ну не мог и все тут! Иногда казалось, что в нем и человеческого не осталось почти ничего, настолько он всегда был собранным и лишенным всяких эмоций. Славка даже на эту тему придумал одну забавную теорию, которой поделился однажды с Ваней во время дружеских посиделок. Мол, Мироны Яныч уже не человек вовсе, а механизм, все органы он заменил на искусственные, а первым поставил себе механическое сердце. Светло тогда с удовольствием теорию выслушал и даже подкинул пару идей и доказательств от себя, сделал вид, что откровенную и грустную Славкину метафору не понял. Мог бы тогда жестко ответить, что бессердечность и холодность вовсе не признак искусственных органов, конечно. Но не стал. Сейчас же, рассматривая вот такого Федорова, Ваня даже чуточку засомневался. Может, и не такая глупая это теория была, кто знает. Следующая мысль кольнула и жалостью, и принесла облегчение. Хорошо, что Славы тут нет. Хорошо, что не видит он это фото. Ваня попытался сдвинуть кресло, чтоб рассмотреть, кто там еще на снимке, но не успел. Эдди как раз отодвинул от себя печатную машинку и выдохнул с таким явным облегчением, что Светло даже улыбнулся. Язык чуть ли не щипало от желания колко спросить, что же умельцы, помогавшие обставлять кабинет, не помогли Морре с нормальной машинкой для печати. — Ну что, Иван, как там Столица поживает? Что интересного происходит? Вопрос вроде и был задан между делом, но Ваня почему-то насторожился. Сразу и про ехидство, и про колкие советы забыл. Каждое следующее слово подбирал осторожно. — Да откуда в Столице что-то интересное? Все стабильно, все спокойно. — Но потом все же не сдержался, пробормотал сквозь зубы. — Молитвами Государя. Он испугался собственной наглости сразу же. Сердце подскочило к горлу, ладони взмокли. Чашка в дрогнувшей руке громко дзынькнула, столкнувшись с блюдцем. Дурак. Какой же дурак. Рано расслабился в тепле, в уюте, в доброжелательной атмосфере. Если чутье ошиблось, если это какая-то проверка, то ему не жить. Но следующий вопрос совсем не походил на проверку и окончательно выбил Ваню из колеи. — Кстати о молитвах. Ты же в семинарии учился, да? — Да. Пару лет. — Врать смысла не было. Да и не особенно Светло факт этот скрывал. — Почему бросил? — Так запретили. И семинарию, и религию, и бога. — А если бы не запретили? Остался бы учиться? Ваня громко хмыкнул, осторожно поставил опустевшую чашечку на стол. Пожал плечами и ответил почти искренне: — Не знаю. — Даже так… — Морра не выглядел потрясенным или разозленным. Заинтересованным. — Разве можно верить во что-то столь эфемерное? В наше-то время, когда наука продвинулась столь далеко. — А зачем выбирать между наукой и верой? И… — Светло замялся на несколько секунд, но все же решил продолжить: — И, будь я богом, я не захотел бы кому-то вроде людей доказывать свое существование. Эдди в ответ совершенно внезапно расхохотался. Даже стукнул пару раз по столу ладонью, пытаясь успокоиться. Ваня недоуменно на него поглядывал, совершенно не понимая, что в его словах оказалось такого смешного. Он уже совсем потерял надежду на продолжение разговора, когда Морра утер ладонью глаза и последний раз хохотнул. — Знаешь, а вы поладите. Бьюсь об заклад — поладите! — С кем? — Увидишь. — Эдди только махнул рукой, кинул на Светло еще один веселый взгляд. — У нас кстати есть сутана. Должна подойти тебе по размеру, а нет — так подгоним, у нас всякие умельцы водятся. — И зачем она мне? После двух лет в младшей семинарии сан не дают. Не положена сутана. — Ну это же мелочи! Ладно, видно будет. Наше дело предложить. Снова зашуршали бумаги, зачиркала ручка. Может, это его, Ванино, личное наказание в ссылке? Бесконечный и бессмысленный разговор, который ни к чему не вел и ничегошеньки не прояснял? Эдди последний раз коротко хохотнул, потом побарабанил пальцами по столешнице и вдруг посмотрел на Светло абсолютно серьезно. В темных глазах читалась не угроза, но пристальное внимание, такое, от которого сразу стало неуютно. Ваня, чтобы хоть чем-то заняться, принялся пересчитывать крошки, нападавшие с хлеба в блюдце. — У тебя будет пара дней придти в себя. Потом решим, какую пользу ты можешь принести. — Пользу? — Почему-то именно об этом Светло за все время со своего ареста ни разу не задумался. Хотя стоило. Денег почти не осталось, жить на что-то надо, значит, работа нужна. — Да. Мы даем кров, пищу и защиту. Но ты должен приносить пользу. — Я… — Ваня растерялся. Он высоко ценил себя и свой интеллект, умение приспосабливаться к жизни и переменам. Но сейчас сказать, чем он мог пригодиться вот тут, в глуши, не мог. — Я работал секретарем. Писал короткие заметки для газеты. Не знаю, какой от этого может быть толк. — Послушай, Иван. Это место — возможность начать все с нуля. Пока ты не захочешь сам рассказать, никто не будет спрашивать, почему и зачем ты тут оказался. — Эдди протянул через стол тонкую картонную папку. — Решай сам, что с этим делать. Еще до того, как открыл папку, Светло знал, что в ней увидит. Но не ожидал, что там будет так много. Официальных обвинений буквально две строчки, а вот про все остальное… Про подделку документов и шулерство, про любовные связи и интрижки, про мелкие шалости и крупные проступки. На бумаге беспристрастно перечислялись Ванины сомнительные деяния за добрый десяток лет. Не все, но большая часть. Светло никогда не считал себя ангелом. Даже учась в семинарии. Но одно дело знать, когда и где ты оступился, другое — понимать, что все это не укрылось от чьих-то внимательных глаз. От злости у Вани вмиг разболелась голова, в висках застучала кровь, а кофе, казавшийся таким вкусным еще пару минут назад, загорчил на языке. Листы бумаги в руках дрогнули, края смялись от слишком сильной хватки. — Впечатляет. — Возможно. Я не читал. По каким-то неизвестным причинам Светло поверил. Он бросил краткий взгляд на Морру, снова на свое досье. — Вы сказали… — Ты. На «ты», пожалуйста. — Ты сказал, мне самому решать, что с этим делать. — Так и есть. — Эдди встал со своего места, прошелся по кабинету. Остановился у той стены, откуда появлялась еда, и нажал на неприметную темную планку. — Можешь воспользоваться. За скрытой дверцей оказалось что-то вроде печки. У Славки была похожая, он сжигал там лишние бумаги и чертежи неудавшихся творений. Оставшуюся золу потом использовал, вроде вмешивал в гипсовые растворы или рисовал ею. Неважно. Ваня последний раз пробежал глазами по сухим обличающим строкам. Сложил листы пополам, дернул с силой, разрывая бумагу на части. Потом встал с кресла и подошел к Эдди. Тот совершенно спокойно открыл заслонку и молча указал на серую круглую кнопку. Обычно, попадая в огонь, бумага сморщивается, постепенно темнеет и только потом занимается пламенем. Тут же, за прочным прозрачным стеклом, она как-то вмиг вспыхнула и превратилась в горку пепла. У Светло даже не получилось прочувствовать этот момент, мысленно попрощаться со старой жизнью и своими поступками. Просто короткий тихий хлопок — и все. Не осталось ничего. — С чистого листа? — Если захочешь. — Эдди снова накинул на плечи дубленку и взялся за свою барскую шапку. Вся торжественность момента развеялась, и Ваня против воли улыбнулся. — Тебя ждет экипаж. Осваивайся пока, вникай, знакомься со всеми. И подумай над тем, чем хочешь заниматься. И сразу после этих слов Морра взял и ушел. Просто вышел из кабинета, оставив Светло наедине с самим собой и горкой пепла за дверцей печки. Можно было бы оглядеться, поискать что-то интересное или подозрительное, попытаться найти хоть какую-то информацию, но Ваня отчетливо решил, что делать этого не будет. Не из каких-то моральных соображений или от торжественности момента, когда сжигаешь перечень прошлых грехов. Вовсе нет. Просто стало вдруг неинтересно.