Жара 088 — vkook
8 октября 2020 г., 18:00
Ритм стучит в барабанных перепонках; бас и ударные — горючее, что приводит тело в движение. Возвращаясь каждый раз к себе, к жизни, от которой Тэхён отказался, он рассматривает снимки на плёнке фотоаппарата, отсвечивающего лёгкой побежалостью на свету яркого, пронизывающего до самой плоти солнца. Лицо Тэхёна трогает лёгкая усмешка, пытаясь проанализировать мальчишку, даже юношу на фотографиях, которого сейчас с трудом узнать.
Стоя на парковке здания BigHit возле раскрытого багажника Hyundai GV80, Тэхён редко оглядывается по сторонам и беспринципно гладит сталь ниже багажника. Небо подобно белградскому, замечает он в одно мгновение, — чистое, заставляя щуриться и испытывать лёгкое головокружение, и Тэхён вопреки всему стоит к солнцу спиной, закрывая телом дисплей и чувствуя, как затекают ноги.
Он воображает, что где-то в Тэгу живут его отец и мать, которым уже плевать на все его абстрагированные и своеобразные стихи, а сам он, нарочно нечёсаный, рассматривает какое-то глупое лицо на снимке, не выражающее никаких бы то ни было ярких эмоций. Тэхён, почти не моргая, по кускам собирает общую картину из памяти и красочно вспоминает, как с сонным видом и несильно задранным подбородком играл на скрипке на балконе гостевого дома, оформленного в исконно европейском стиле с высокими, почти панорамными окнами, акцент которого сосредоточен на белом крупном рояле.
Тэхён помнит, как уверенно, но несколько отстранённо играл для кого-то из коллектива (но не помнит, для кого), а после набросился на деревянную шею с вертикальной трещиной и сквозь зубы выпалил: знаете что, скрипка? я, вот, тоже ору — а доказать ничего не умею. Тэхён не может понять, что им двигало в то время — жажда тотального внимания или страх быть не услышанным. Он знал, что нужно делать и как, и при этом понимал, что не сможет, поэтому он начинал себя ненавидеть. Сейчас он обзывает эту мысль философской коллизией, а себя — неуклюжим ребёнком как ни посмотри, и улыбается своему отражению в настоящем.
Чем дальше он листает, тем медленнее он щёлкает кнопками, остановившись на том снимке, где он стоит у тюнингового Шевроле Импала 1996 года, у которого, ко всему прочему, полностью заменена пневматическая подвеска и поставлены новые диски — шестнадцатидюймовые, более прочные и тонкие. Лицо Тэхёна на фотографии скосила «немая скоба», его поведение кажется чуждым, будто ему не интересны события в его жизни, и он считал покупку Шевроле (и ведь даже не в кредит) обыденным делом. В его глазах ярко виден жирный блеск, как на лицах старых друзей на фотографии, и короткие чёрные волосы он здесь прячет под белой бейсболкой с эмблемой какой-то спортивной команды. Только сейчас Тэхён замечает, насколько бледный один из друзей, и на снимке у этого друга отчётливо видны яркие синие вены на шее и под глазами с множеством оттёков. Он помнит, как пожимал трясущуюся ладонь друга, думая, что у того после расставания с невестой идёт не лучшее время, и никак не мог ожидать, что этот друг вступит в религиозную секту.
Рассматривая Шевроле, Тэхён находит его каким-то надутым, похожим на градусник, и его модель напоминает визжащую бэху Е39 брата Чонгука, на которой тот въехал в кузов пилота незадолго до дебюта. Тэхён вспоминает Чонгука растерянным в то время, виновато поджимающим губы. Он выглядел озабоченным, глупо придерживая изогнутую сталь кузова, будто хотел выровнять её, осматривая все повреждения, заработанные в ходе слепой уверенности Чонгука в своих возможностях.
В то время Тэхён начал получать удовольствие от умелого одурачивания других, зачастую выражаясь остро и с ярким матом, и при этом его поведение противоречило ему, гранича друг с другом. Он чувствовал отчуждение между двумя частями внутреннего «я» — определяющей его поведение на публике и предназначенной для личного пользования.
Тэхён запнулся, шумно глотнув, и пролистывает фотографию, где он, — ещё в процессе дебюта, — дует мыльные пузыри в салоне внедорожника, навалившись на дверцу, и пускает их через опущенное стекло. Вместо этого Тэхён пялится на снимок Чонгука в районе Хондэ, опирающегося на металлический поручень возле оживлённой трассы, и на фотографии тянутся смазанные красные и белые огни фар и неоновые синие канбаны на противоположной стороне дороги.
Тэхён вспоминает Хондэ шумным, с живой музыкой, не утихающей ни днём, ни ночью, гулом и эхом отскакивая в узких улочках, в которые проникает резкий свет. Чонгук живо обсуждал музыку, прогресс, которого и он и Тэхён добились в плане вокала, и девушек, не сводя взгляда с Тэхёна только потому, что тот ему интересен.
Тэхён в настоящем разминает одну ногу за другой, подняв подбородок и разглядывая бетонные вышки вокруг, от окон которых отсвечивает солнце. Пахнет смогом, и Тэхён видит лёгкую дымку ближе к кольцевой трассе главной дороги. После он обращает внимание к следующему снимку, сделанному в четырнадцатом году, и снова анализирует себя, сидящего в косухе и тонких цепях на какой-то гранитовой кнопке. Тэхён называет себя пустой личностью, в которой люди нашли нечто прекрасное, что возвышает душу (чему пришлось подстраивать образ). На фотографии он что-то говорит, если судить по чуть вытянутым губам, и проникновенно смотрит в объектив с долей отвращения и скрытой агрессии. Он наклонён вперёд, опираясь одной рукой за спиной на кнопку, другой — на собственную ногу.
Тэхён листает дальше и вздрагивает, смотря в угол парковки. А всё потому, что на этом месте его снимал Чонгук, почти заплаканного, с лицом обиженного жизнью ребёнка — оружием Тэхёна. Во время этого снимка его разбитая Шевроле стояла в гараже отца, ожидая местного мастера, — старого знакомого, — что позже сделал диагностику и отправил машину на запчасти. Тэхён ходил поникшим, и Чонгук его почти лелеял в попытке подбодрить. Он ясно помнит, как чувствовал горячие, раскалённые иглы в горле и лёгких, с необоснованным жаром целуя Чонгука, из-за чего казалось, будто он вот-вот упадёт без сознания.
Его поступки не имели смысла, и он зачастую шёл на поводу у эмоций, часто бурно обсуждая с самим собой мотивы и последствия его решений и действий.
Парни как один нарекают его оторвой.
Тэхён не церемонится ни с одним снимком, листая те, на которых он запечатлел всякую атрибутику группы и её жизни, особенно те, где Намджун получается уродливо (и ему самому это нравится). Тэхён на мгновение останавливается на скосившейся роже Хосока с похмелья, криво ухмыляется и застывает, рассматривая сидящего на бетонном ограждении моста Чонгука, куртку которого крепко держит Сокджин и почти тащит на себя.
Чувствуя дыру в лёгких, в которой свистит ветер, Тэхён как-то недоверчиво вглядывается в черты Чонгука и пытается намеренно замедлить дыхание, но лишь глухо слышит стучащую в висках кровь, как удары барабанов. Взгляд Чонгука выражает глупую расположенность к себе, и его дурацкий жест захватить одной позицией как можно больше пространства кажется бессмысленным и даже диким.
Чонгук отбивался от рук, делал всё по-своему, как считал нужным, из-за чего впутывался в различные потасовки, и никак не мог привыкнуть к «обществу взрослых», забывая про обязанности, ответственность и обещания. Воспитать его получилось не так давно. Чонгук смеялся над старшими, называя подавляющее большинство копиркой Ричарда Бенсона, особенно Юнги, как только тот сломал пальцы из-за упавшей крышки рояля. Но столкнувшись с массой трудностей, Чонгуку попросту пришлось принять клеймо «Ричард Бенсон».
Тэхён сводит брови, вспоминая каждую перепалку между Чонгуком и Юнги, и понимает, что быть с ним в настоящем комфортнее и проще, каждый раз улавливая любую мысль, проскальзывающую на лице Чонгука. С резким глухим шумом закрыв багажник, Тэхён широким мазком садится на водительское кресло и нежно гладит фотоаппарат.
Последний снимок забавляет его, где он и Чонгук стоят вплотную друг к другу напротив зеркала во весь рост. Тэхён узнаёт гостевой дом по заднему плану, в особенности из-за белого рояля «C. Bechstein», крышка которого и упала на пальцы Юнги. Чонгук широко улыбается и мягко прижимает Тэхёна к себе, щурясь в то время, когда тот как-то счастливо смотрит на него, развернувшись к зеркалу в анфас, и на его щеках под жирным блеском виден приглушённый румянец. В ногах стоит полюбившаяся скрипка с (уже) двойной трещиной и порванными струнами, прозванная именем Ричарда Бенсона.
