Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Мягкие линии тела, перекатывающиеся мышцы, выглядывающие из-под белого и пахнущего порошком одеяла, выглядят напудренными. Яркий солнечный свет плавно скользит вдоль мышц спины и рук, затемняя некоторые участки, и кажется, будто скорлупа Юнги внешнего равнодушия где-то треснула, рассматривая чужую спину, как оценивающий поле игрок в гольф. Чувствуя дыру в груди, в которой свистит ветер, и утреннюю эрекцию, Юнги медленно перекатывается на бок в постели, лицом к чужой спине, из-за чего в паху мгновенно начинает что-то щемить, а член сильно упирается в ткань спортивок.       Поговаривают, что эротическое возбуждение, которое обжигает язык, не имеющее определённого объекта, — это жажда человеческого возрождения. Юнги гадает, так ли это, неловко и шумно глотает в какой-то интимной обстановке и, чтобы отвлечься, думает напеть что-нибудь лёгкое и спокойное, как водохранилище, что простирается прозрачным блюдцем за панорамой гостиницы. Юнги рассматривает этот сжимающий сердце вид: волноломы, белая полоска берега и зеленеющий сосновый лес* кажутся сплющенными на фоне бледно-синей гряды гор, которые чётким профилем упираются в небо. Юнги с беспочвенным облегчением выдыхает через нос, поднимая голову к панораме, и насвистывает «Jumping With The Symphony Sid», но даже так нередко сбивается, улавливая спокойные вздохи Намджуна во сне на второй половине постели. * — Япония — Хоккайдо.       Юнги чувствует себя неловким, куда меньшего размера, если сравнивать его с телом Намджуна, поэтому неосознанно ищет укромное место, чтобы спрятаться от собственного влечения. В их постели всё девственно чисто и строго; Намджун посапывает на своей половине после съёмок собственного проекта, не лезет к Юнги во сне и не стаскивает одеяло на себя.       Насвистывая соло Гетца, Юнги приподнимается на кровати, стараясь не делать лишнего шума и задеть Намджуна, и улавливает каждое изменение и движение вне гостиницы. Он замечает, как небольшие чёрные птицы, которые он сначала путает с насекомыми, резко разрезают слабую молочную дымку, затянувшую небо. От ровного и неспешного насвистывания самочувствие становится только лучше, но Юнги чувствует себя взволнованным и водит косые линии вдоль собственного бедра, не достигая паха.       Услышав, как тяжело вздыхает Намджун, он вновь внимательно приглядывается к нему и с каким-то замиранием сердца наблюдает, как тот переворачивается на другую сторону через спину. И это то, полагает Юнги, что дополняет пейзаж: он видит что-то прекрасное в этом вытянутом лице со смещённым вниз центром, мягкой линии подбородка, тонком носе, аккуратных складках век, тянущихся к вискам, и красивых припухлых губах. Юнги думает, что ему не хорошо.       Кажется, чувствуя сквозь сладостный, но чуткий сон пристальный взгляд на себе и мотив Гетца, — его соло, — Намджун поднимает голову на уровне плеч Юнги, медленно открывает заспанные глаза, часто моргая, и ставит большую ладонь на постель в качестве опоры. Одним мягким движением убирает выпавшие русые волосы со лба и облизывает пересохшие уголки рта. Он льнётся под бок Юнги, который прекращает ленивое насвистывание и слегка вжимает голову в плечи, наблюдая за каждым движением Намджуна и переливание жирного блеска в самой глубине глаз того. Даже спустя такое время Юнги не уверен ни в себе, ни в Намджуне, изредка просыпаясь с ним, и когда их взаимопереплетение достигает определённой температуры, пробки с шумом вылетают, и их отношения становятся более закрытыми и интимными.       Медленно наступает безмятежно-спокойное состояние, будто смотришь внутрь себя в телескоп. Опуская настороженность на второй план, Юнги аккуратно размещает ладонь на голове Намджуна, слабо прижавшегося к нему, и неспешно поглаживает, зарываясь крупными и толстыми пальцами в несколько отросшие волосы, слегка жёсткие от плохо вымытого лака. Сейчас он чувствует, что ищет совсем не то, что заявляет в разных интервью, понимает, что он нуждался в подобном моменте, расслабляясь в чужих руках, и, как чужой для Намджуна человек, решил в некотором смысле соблазнить его — символ чужого.       Снова приглушённо насвистывая (в этот раз «Georgia Blues») композицию, Юнги думает, что мир, полностью открытый и ожидающий его на нынешнем пути, широк и огромен — но для него не находилось ни единого свободного места, и размышляя, его скорлупа невозмутимости раз за разом трескается. И сейчас единственное, что не даёт ему собрать вещи и беспечно уехать в Тэгу, — расслабленный Намджун, тёплое дыхание которого он ощущает на груди.       — Который час? — хрипло спрашивает тот, после чего тяжело прочищает горло.       — Половина девятого.       Опуская голову, Юнги замечает вставшие соски, упирающиеся в ткань чёрной рубашки из дешёвой ткани, расстёгнутой на две пуговицы на груди, и то, как Намджун медленно поднимается до уровня его головы и выше, после чего аккуратно и с ярко выраженной нежностью целует его в висок. Юнги совсем не против, думая, что каждый нуждается в таком внимании; неважно, какого пола сам и человек, играющий роль ласкового и любящего партнёра. Сейчас Юнги хочет расплакаться, понимая, что это присуще каждому полу — иногда быть разбитым, нуждающимся в чьём-то внимании и одобрении.       Выдыхая полной грудью, как волной, Юнги заканчивает насвистывать и разворачивается к Намджуну лицом, чувствуя, будто по нижней губе пробегает табун «мурашек». Он самозабвенно забывает о своём статусе, то, что продолжает его тревожить изо дня в день, проскальзывая в новой лирике, и сжимает брови к переносице. Надеясь на взаимное сочувствие, особенно ждал — не поддержат ли его?       Намджун боится, что так Юнги не удовлетворишь, не успокоишь, и не решается продолжить, прильнув головой ко лбу того и прижимая к своей груди. Но чувствуя ладонь на своём боку, как квадратные пальцы сжимают его мышцы, он снова мягко целует Юнги в голову, глупо покачиваясь влево-вправо. Вслед Безмятежно-спокойному приходит некий трепет, задевающий грудь.       Глупый взгляд, дурацкий жест. Юнги чувствует себя оторванным от мира, но нужным, и его скорлупа, вместо того, чтобы разломиться, крошится, как липкие крошки и вылезшие волосы, падающие на одежду. Какой бы обессиленной и пустой личностью Юнги не казался, Намджун не в силах оставить его или хотя бы перестать ласкать, чувствуя себя неважно, почти в меланхолическом состоянии. Он медленно переходит вдоль скулы к щеке и невольно задевает край губ Юнги, как бы дразня.       Он перестаёт понимать и ощущать рамки дозволенного, чувство «стоп» и истину, которую он активно придерживается по отношению к Юнги. Намджун как можно мягче и осторожно целует его тонкие губы, будто лишённые естественного блеска и крови (из-за чего выглядят безжизненными). Намджун уверен, что ему следует быть донельзя бдительным, осторожничать и улавливать чужое настроение, поэтому поглядывает в глаза Юнги после того, как плавно и нехотя отстраняется. В глазах Юнги виден холодный блеск панорамы, и он намерен продолжить. Это не было чем-то вызывающим, выходящим за рамки, а скорее ожидаемым.       Со временем на налитых кровью губах Юнги расцветает мягкая улыбка, и тот ярко ощущает, насколько часто его целует Намджун, старающийся вкладывать все свои большие чувства. Они невесомы и бесформенны, как проносящийся мимо ветер.       — Эй, за что? — вдруг роняет Юнги низким, слегка монотонным голосом, держась за бока Намджуна одними ладонями.       — Я бы сказал за то, что ты есть у меня, — медленно проясняет тот, не в силах быстро сформулировать цельное предложение, что отразило бы его мысль (и Юнги отлично понимает его), — но знаешь, это что-то большее. Более глубокое. Красивый вид, правда? — ненароком отвлекается он, сдерживаясь, чтобы не начать кусать покрасневшие губы и не закрыть их рукой, удобно располагающейся чуть выше талии Юнги.       И, разминаясь, тянется к прикроватной тумбе, чтобы взять обезболивающее в то время, как освобождённый от внутреннего угрызения Юнги с головой уходит в кипящую пеной музыку.