Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Кажется, это было вчера. Каждый сосед мог слышать истошные вопли за картонной стеной, звук отдавал звоном в ушах, и Тэхён не стеснялся рвать голос, который девушки обычно неброско называют бархатным и глубоким. И этим же «бархатным и глубоким» голосом Тэхён стонал что-то из Нирваны, будто у него синдром Туррета, пока он не взял чёрную гитару «Yamaha» и начал играть, буквально бренчать собственную мелодию, отличия которой в том, что пишется она на ходу, совершенно непредсказуема и отвратительна.       Тэхёна находят в ванной с бритвой в сжатой ладони у уха. Придя в сознание, он тянет руки к голой стене, возле которой валяется разбитый дезодорант, и понимает, что его «бэд-трип» не имеет повода и смысла, и он только навредил себе и мог покончить с собой. И его забавляет это, как и обеспокоенное, настороженное лицо Сокджина, что смотрит на Тэхёна с отвращением и пытается найти у него следы наркотического опьянения. Тому хочется смеяться. Истерично, до слёз и дрожи.       — Ксанакс, — глухим эхом роняет Тэхён, сидя на полу и закрывая лицо ладонями от тяжести головы и боли, — это был ксанакс…       Тянет гнилью. Очертания предметов расплываются, тело Тэхёна становится каким-то вялым и слабым, а сам он чувствует, как тянет виски, покачивая головой. После передозировки обычно кажется, что, кроме сознания, ничего не осталось. Тела совсем не чувствуешь, смотришь в самые глубины сознания, разглядываешь там что-то. Удовольствия мало. Голова как ватой набита, ощущение, будто ты уже умер.       — Ты что-то помнишь? — осторожно спрашивает Сокджин, одетый в хлопковую рубашку, расстёгнутую на две пуговицы, широкие штаны и вьетнамки.       Он ходит по запылённой квартире и ищет какую-нибудь бутылку воды, которую можно выплеснуть на Тэхёна. Сокджин рьяно жаждет ударить того в челюсть, он насторожен и чувствует себя неловким и грязным, рассматривая Тэхёна, что что-то стонет перед тем, как начать пояснять.       А что он помнит?       Помнит утренний свет, приглушённый и мягкий, отскакивающий от мотоциклетного шлема «Arai». Помнит девичью фигуру, небольшую и высокую, бежавшую вдоль улицы района Итэвон в спортивной синей куртке и белой бейсболке. Помнит, как рассматривал цветные круги перед глазами, бегло и лихорадочно меняющие оттенок и форму, после чего они резко темнели и расширялись, подобно бездне, которая в мгновение ока превратилась в бетонный балкон.       — Я свесился через перила, — толкует Тэхён, улыбаясь своим воспоминаниям и фантазии, — меня всего трясло, и я уже не чувствовал пол под ногами, потому что верхнюю часть тела перевесило.       — Но тебя что-то остановило, — скорее утверждает для себя Сокджин, чем спрашивает.       — Машина неотложки, — Тэхён поднимает голову, и Сокджин видит всю его бледность, ярко заметные вены под глазами и отёки. — Я подумал: а какой смысл? И что такое — смысл? Сел на пол, как сейчас, и поднял голову только в девять. Меня тошнило. Три раза.       Тэхён, играя на гитаре, представлял большую сцену, где прожекторы направлены только на него, на расчерченном полу видны липкие следы клея от скотча, а места в зале полностью пусты. Витала пыль, мелким вихрем проносясь через ряды и оседая на волнистых тёмно-красных кулисах, и поднималась она каждый раз от резких движений рук или ног. Такой была сцена, о которой Тэхён мечтает с малых лет, в старшей школе довольствуясь ей куда меньшего размера. И он смотрел с отвращением на эту сцену с какими-то синими и белыми широкими полосами алюминиевой фольги, поверх которых вывешен огромный белый постер с рисунком глупой голубой сороки.       — Там были барабаны, — подмечает Тэхён, наблюдая за стекающей водой с волос, и запивает две цветные таблетки дисульфирама, вызывающие рвоту, — с металлическим корпусом и надписью «Marvin Benny & STARLIGHTES». Это был выпуск из старшей школы. Меня пригласили играть на скрипке, но я отказался, а всё потому, что в толпе была Леди Джейн.       Отец рассказывал ему, что, когда он увидел, как сверкают его глаза при виде больших, обтянутых кожей барабанов, он испытал дурное предчувствие: «Похоже, ты вырастешь парнем, которого будет волновать очередной фестиваль или праздник».       Сокджин внимательно слушает и не понимает, почему Тэхён отказался от игры. Его бывшая любила классическую музыку и часто останавливалась возле уличных музыкантов, на которые сейчас Сокджин не обращает никакого внимания, понимая, что улицы Сеула перенасыщены неудачниками, как в Лос-Анджелесе, такими, как Сокджин сам, думает он. Конкуренция нереальная, сумасшедшая, и Джин обжигается каждый раз, вспоминая себя во время трейни и в процессе дебюта.       — Леди Джейн была моей первой любовью, — Тэхён ощущает сухость во рту и лёгкое головокружение, стараясь говорить внятнее, — она танцевала и пользовалась своей привлекательностью на сцене. Внешне она была самой обычной, поверь мне, но образ, который она принимала, давал ей ещё больше обаятельности. Она любила джаз, волейбол и поэзию Франца Кафки, — он в одно мгновение смотрит на Сокджина и видит в нём любимую. — На тебя похожа. Леди Джейн…       Он поднимает голову и кривит брови, вспоминая себя неуклюжим как ни посмотри. Сокджин в это время наблюдает за ним и пытается контролировать каждое изменение и действие, видя упавшую гитару на балконе и грязное серое небо, в синей дымке которого блестят серебристые иглы дождя, тарабаня по окнам и деке Ямахи.       — Сложно вспомнить, что пошло не так, — вполголоса проговаривает Тэхён.       Он помнит обетованную землю, увешанную тысячами гирлянд, огни которых растворялись и двоились в глазах; помнит пролетающий над высотками самолёт-перехватчик «Фантом», что спутал с мухой. Сокджин садится на корточки рядом, сцепив руки в замок, и подмечает, что у Тэхёна рожа с похмелья в ужасе, его светло-русые волосы растрёпаны и спутаны, а любые движения скованные и дёрганные.       — Говорят, — снова хрипло проговаривает Тэхён, — Леди Джейн должна была быть сыном. Она увлекалась Древним Египтом, да… египтянка, — глухо смеётся он и переводит пустой взгляд на Сокджина, лицо которого не выражает никаких эмоций. — Хён, сегодня отличный день, чтобы умереть, правда?       И он вскакивает, потому что его вот-вот вывернет. Сокджин остаётся на месте, пристально смотря в пустоту, и его взгляд немигающий, будто он смотрит сквозь пальцы, и мир вокруг него — сплошная иллюзия.