Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Нараспев слышен стрекот насекомых, шелест листьев, трепещущих при ветре, стук по крыше покоев, оторванных от императорских владений при малоимущей префектуре Коти, глухой щебет птиц, журчание ручья и шум дождя, размеренно и торопливо льющийся в хвойный лес. Он делится здешним спокойствием и красотой; отчётливо слышно, как шумит ветер в верхушках хвойных деревьев и хлопают крыльями птицы. Лес — это огромная тряпка, скорее даже губка, впитывающая столько воды, что хватило бы наполнить целое озеро. В такие моменты тело будто вбирает в себя дурманящие ароматы и освобождается от силы тяготения, почти взмывая в воздух. Повисает над землёй. Захватывающее чувство.       «Остаться бы здесь подольше, — думает император Ким, отлучённый от императорского дворца и впитывающий мимолётную свободу, окружающую его, — видит ли каждый эту божественную красоту?»       Но это место — хижина, находящаяся у самой реки, на заросшей травой бурой полоске берега, — лишь временное «убежище». Император (дальше Ким или «Тенно»*) не может позволить себе оставить престол. Но сейчас, разморённый ушедшим солнцем и неспешной, не давящей на голову и тело атмосферой, он, вульгарно одетый в одно нижнее кимоно, делает глубокий вдох и по обычаю расправляет широкие плечи. *Тенно — титул императора в Японии, дословно — «Небесный хозяин».       Тенно думает, не преклонить ли ему голову к водоему. Ким, в шутку уверенный, что сейчас он учится мудрости и спокойствию у реки, хочет назвать её гуру и учителем, разглядывает водную гладь, по которой неистово бьёт дождь, всматривается в отражение окружающих её деревьев. Он безмятежен и в то же время озабочен властью и умирающим отцом, медитирует, медленно поглаживая густые и слегка жёсткие короткие волосы наложника, запавшего ему в душу и взявшего сердце под свою власть. Народ ожидает безупречную репутацию и мудрое правление, восклицая о позоре нового императора (потому что тот не имеет длинных волос) — Ким боится не оправдать надежд.       Юнги — именно так зовут наложника, сбежавшего из «Ада» Чосон (и был прав, обозвав его так) и в два свидания взявшего доверие Кима, — пустым взглядом разглядывает безжизненное потемневшее небо, выискивая на коленях и в руках Тенно укромный уголок, в котором мог бы уснуть, уверенный, что он защищён. Лежа на крыльце хижины и укрытый крышей, Юнги поджимает ноги и чувствует, будто начинает пощипывать вертикальный, незаживший до конца шрам через правый глаз, который он заработал в ходе побега из «Ада Чосон» и предательства родины. Тенно, когда он впервые услышал это, стало смешно.       Тот медленно охватывает взглядом лес, запах хвои и земли которого заметно усилился, обводит ровную линию деревянной кровли крыши, загнутой к небу, и невольно засматривается на Юнги, в полудрёме наслаждающегося уединением и гармонией с императором и лесом, что окружает его глухой, заколоченной намертво стеной. И Ким рассматривает это округлённое лицо его фаворита, чуть заострённое к подбородку, вытянутый, заново вспоротый шрам с запёкшейся кровью, острая корка которой почти сползает с его лица, тонкие и аккуратные губы и неровный загар, бледный у висков и шрама. Ким видит что-то прекрасное в мягком квадрате лица Юнги, искренне хочет поцеловать его губы, понимая, насколько гармонирует это лицо, не прикрытое тканью или маской, с природой.       Люди начали с эпохи изменения лица, проходят эпоху, когда его прикрывают, как это делают арабские женщины и женщины из «Повести о Гэндзи», и в то же время пришли к эпохе закрытого лица. Кто бы мог вообразить, что человек может так насмеяться над собой?       Но ведь в каком-то смысле природа — неестественная вещь, а в спокойствии заключена опасность. Чтобы понять, в чём этот парадокс, нужна подготовка и жизненный опыт. Так говорил Тенно его первый учитель.       Как только Юнги переступил «порог» покоев малочисленного гарема, он понял, что живым отсюда не уйдёт. Дрожащий фарфор, громкие и сладкие речи, напыщенное, излишнее великодушие и обаятельность — Юнги возненавидел каждое лицо, каждый голос в гареме; не важно, парня или девушки, и он ревнует императора, что проводит свободное время с «мешками с отбросами». Стража часто видит его, широко рассевшегося после учёбы на ступенях перед залом «гармонии» и наклонившегося к ногам, с раздражённым и потерянным видом. Его нередкая нахальность и уверенность в себе, ради которой он долго и мучительно боролся со страхом преследования, обижают наложниц и пленят Тенно, иногда, конечно, раздражая его. Но даже так Юнги не может быть неповинным, опасаясь, что его могут вернуть в родительский дом. Там начались зверства: женщин насилуют, в детей стреляют, как в мишени, их душат и используют; каждый мужчина — солдат.       — Юнги, — приглушённо зовёт его Ким, как бы проверяя, в надежде услышать низкий, не подверженный внешним раздражителям голос.       — М? — тянет тот, и Ким снова начинает неспешно поглаживать его, нарочно задевая мягкую кожу на затылке.       — Ты слышал о легенде Ниниги?       — Хотите поведать? — догадывается Юнги, поворачиваясь к Тенно лицом и ложась затылком на затёкшие сладкой болью ноги того. — Я слушаю. Конечно, я слушаю.       — Существует легенда о его происхождении; она гласит о том, что божество Аматэрасу отправила на Землю своего внука Ниниги — он должен был стать правителем Японии. Аматэрасу вручила ему три волшебных предмета: ожерелье из драгоценных камней, зеркало из бронзы и меч — они были необходимы Ниниги, чтобы облегчить себе путь с неба, — не торопясь, рассказывает Ким, наблюдая, как разглаживаются морщинки на лице Юнги. — Уже на земле Ниниги женился и имел детей. И первым императором Японии стал Дзимму — внук Ниниги, которому передал свои регалии. Говорят, что меч спрятан где-то в Нагое, а бронзовое зеркало — в главной святыне Исэ-Дзингу, посвящённом Аматэрасу. Понимаешь?       И он умалчивает об ожерелье, потому что уверен, что слухи о том, что оно запрятано в императорском дворце, — чушь.       — А как же ожерелье?       Юнги в мгновение ока раскрывает глаза, разрез которых напоминает лисий, и внимательно слушает Тенно. В решениях и взглядах Кима преобладает сила и господство, подмечает он.       — Я так понимаю, оно утеряно.       — Например, брошено в реку? — насмешливо предполагает он и кивает в сторону течения.       Большая ладонь с длинными тонкими пальцами мягко обводит его щёку, убирает чёрную чёлку, отросшую чуть длиннее висков, и дотрагивается большим пальцем до края губ. Юнги видит в этом жесте привязанность, открытую тем, как он завлёк Тенно: играя музыку. Ким сравнивает его игру с игрой солнца и его лучей самой Аматэрасу, обычно освещающей его ясное, даже какое-то хитрое лицо.       — Может и так, — соглашается Тенно и переводит взгляд на реку, как по ней продолжает барабанить проливной дождь. — А может, ты слышал повесть об императоре, влюблённого в своего наложника?       Шумит ива на берегу реки. Ранней весной, когда узкие и длинные листья ивы, покрытые с нижней стороны сероватыми волосками, ещё не распустились, крестьяне надламывают ветви, на которых громоздко висят серьги. И делают это для того, чтобы летом, когда придётся делать факел для ночного лова рыбы, под рукой был сухой и легко разгорающийся хворост.       Юнги ласково и почти наигранно улыбается, поэтому сложно увидеть какие-то настоящие глубинные чувства, которые он испытывает к Тенно. Этот диалог забавляет его, и он видит в императоре простого смертного, открытого для него и способного испытывать нервозность и неловкость даже при своём прозвище «Спокойный». Всё тело покрывается буграми желания, и Юнги становится похож на старое дерево в наростах. Ему будто снится лицо Тенно, на котором видна волна заигрывания, и эта хижина, влекущая, как опиаты. Сейчас Юнги похож на молодого лакея, что просит взять его на службу.       — Расскажите, — приглушённо просит Юнги, представляя императорскую ложу: красный бархат, приглушённый синий или оранжевый свет, величие, быстро сменяющееся безропотной страстью и неоднозначной нежностью, серебряные убранства, скромно сложенные возле тонких бокалов, и аккуратное, массивное тело с плавными линиями.       — На берегах Японии развилась мощная империя; повелитель медленно шёл за повелителем; протекала мирская жизнь. Но покой не может длиться вечно, и в императорском дворце появился он — беженец из Чосона, нахальный, божественно прекрасный, — Тенно ловит каждое движение Юнги, всматривается в его глаза, думая, нравится ли ему такое.       Лицо Юнги трогает театральная усмешка; он прекрасно знает, что хочет сказать Ким, но ему приятно неметь в руках того, приятно чувствовать, как тот ласкает и пытается быть мил с ним.       — И что же он сделал?       — Пал на колени перед императором, прося взять его к себе, показал все свои лучшие стороны, не имел претензий, — поясняет Ким и наблюдает, как гнётся хрупкая вишня на дальнем берегу реки, — и, повторюсь, влюбил в себя императора, вскружив ему голову.       Вместо глаз он мобилизует всё, что может ощущать: колени, руки, ладони, пальцы, уши, — бросает их в атаку, чтобы завладеть Юнги. По хижине разносится ленивое насвистывание корейской песни; пение без всякого выражения. Юнги пел, точно презирая песню.