Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Почему Япония проиграла войну? Потому, что в ней не развивалась наука. Её оккупировали американские войска — эти розовощёкие крупные мужчины насилуют женщин, стреляют в детей и раздают табак и жевательную резинку. «Гив ми сигарет энд чуинг гам» — скажи, и дадут.       Какая же это сложная система — свобода. Вытирая излишки пота с висков, Хосок с приподнятым настроением перепрыгивает деревянные ступени жилого дома, на которых часто написано «watch you step», в расстёгнутой на груди хлопковой рубашке, с растрёпанными волосами, уже немного подзагоревший, он кажется невероятно юным. Ему нет дела до Японии, он — кореец, его родина наконец заимела местечко в мире, а сейчас он находится и продюсируется в стране-победительнице, — США, — и восхваляет Трумэна.       Трумэн отстаивает идею проведения «справедливого курса», стремится достичь полной занятости населения, обеспечить малоимущих дешёвым жильём, повысить степень равноправия в обществе. После демобилизации бывшие военнослужащие получают льготы при поступлении в высшие учебные заведения, им выдаются кредиты на жилищное строительство и на создание предприятий малого бизнеса.       Ласковая девушка из соседней квартиры нежно произносит «доброе утро» и поздравляет с победой, одетая в лёгкое платье для сна из качественного шёлка и только высушив волосы в бигуди. Хосок не в силах сопротивляться её обаятельности, он в неоднозначной спешке целует её в мягкую, округлённую щёку и выбегает на улицу, залитую солнечным светом. Яркое свечение озаряет шумную улицу, на которой всё кажется прекрасным, и не обделяет до возмущения жизнерадостного и благодарного Трумэну Хосока, почти светящегося изнутри. Он громко желает соседке хорошего дня, зачёсывает пальцами волосы назад и, пританцовывая, несётся к главной площади города.       Воздух чуть сиреневатый и прозрачный, пропитан влагой и становится душистым. Хосоку кажется каждый человек улыбчивым и понимающим, он самозабвенно танцует с прохожими и часто оглядывается по сторонам.       Чикаго невозможно представить без мафии и небоскрёбов, и свет солнца жирным блеском отливается от начищенных стёкол, из-за чего кажется, будто он искрятся. Чикаго переливается синевой и золотом. Он величавый, окружён скалами и граничит с естественной красотой — озером Мичиган. Словно человечество поспорило с природой, что они возведут прекраснее: люди — «Город ветров», природа — озеро. Представьте, насколько они гармонируют друг с другом.       Хосок ассоциирует Чикаго с танцем на каблуках в кабаке, где молодые девицы с огромным головным убором, таким, как перо, завлекают зрителя в совершенно другой мир, в корне отличающийся от мира обычного человека. Он полон жёлтых и красных вывесок казино, модными и цветастыми машинами, такими, как «Шевроле Кадет», и обогатившимися туберкулёзниками с эгоцентричными звёздами. Это воздушный, но в то же время приземлённый танец, по обычаю — сексуальный.       Послевоенная Америка увлекается шоу-бизнесом. Разве не прекрасно? Некто ставит о Хосоке пьесу. Ему это льстит, и он ярко представляет, как никудышный актёр с жалованьем в пятнадцать долларов будет играть другого, более раскрепощённого и легкомысленного. Хосок принимает эту новость как должное, но не позволяет вскружить себе голову. Такое лицо и нужно актёру. Лицо, которое может быть любым, даже прекрасным, лицо, на котором отчётливо видна каждая мысль, проскакивающая в уме. Вы, как актёр, должны брать публику за горло и говорить: «Эй вы, уроды, смотрите на меня!» Вы должны властвовать над ней. Не так грубо, конечно.       Хосок, вскружённый танцем, как близостью, несётся к самой площади и видит, насколько же она многолюдна. Каждое лицо несколько уникальное, не похожее ни на кого более, девушки — прекрасны, приветливы и великодушны, парни — воодушевлённые, гладко выбритые и вежливые. Так Хосок хочет верить в это, рассматривая, что же происходит на площади. Мимо проходят двое полицейских. Низкорослые, широкоплечие, с мясистыми губами и носами. Как близнецы. Как у бывших солдат, головы у них ещё кружатся от аромата войны, и поэтому они не могут, склонив свои горячие, беззаботные головы к канцелярскому столу, утопать в бумажной волоките.       В голове осела какая-то муть. Хосок не понимает, спит ли он или бодрствует. Он бессилен перед этой смешанной толпой, сдерживаясь, чтобы не разрыдаться, как потерявшийся ребёнок. Его переполняют чувства благодарности и гордости, и он не способен отказывать в танце.       Эта толчея возникла не потому, что стапливаются люди, а потому, что возникла толчея. Здесь каждый красив. Хосок в это свято уверен, не стесняясь багрового румянца на своих щеках, наполненных слезами глаз, и он чувствует, как болят скулы и пересохло во рту. Люди с интересом, криво и широко улыбаясь, смотрят на разыгранный спектакль, дешёвое представление с участием одного актёра, влекущего за собой.       — Ангел! — вдруг громко кричит Хосок, и в его голосе нет привычного сексуального влечения.       Парень со странными манерами и мимикой не снится ему — он точно возник перед ним. Широкие и грубые черты, губы с непривычной формой, покусанные и раздражённые, притупленный взгляд и достаточно длинные, вьющиеся тёмные волосы. Хосок считает этого парня необычным, невероятно обаятельным, рассматривая это лицо с тонким медовым блеском. Парень смущённо закусывает губу изнутри, поправляет лезущую чёлку в глаза к виску и самоуверенно приглашает Хосока на танец. Тот не в силах отказать.       Парень ведёт себя как джентльмен. Вот же парадокс: актёры из кожи вон лезут, чтобы стать похожими на джентльменов, а джентльмены делают всевозможное, чтобы выглядеть как актёры. Движения этого танца плавны и равномерны, Хосок прекрасно чувствует его ритм и настроение, налету придуманного тем парнем, и хорошо ощущает, если тот начинает халтурить. Он замечает, что парень каждый раз приподнимает брови, когда улыбается, и его взгляд от этого становится ясным, как дневное небо. На шее у него резко выступает нескладный кадык, вдоль которого «бежит» капля пота. Густые чёрные ресницы, тяжёлый подбородок… Он почти такой же, как Хосок!       Держа ладонь парня в своей, такой тонкой и небольшой, Хосок поджимает губы, с утра смазанные «мужской» помадой, и оголяет неприметные ямочки у рта, громко заливаясь смехом от рассказанной на ухо шутке.       — Научил хозяин собаку играть в покер, — толкует новую шутку парень низким, прокуренным голосом, — и каждый раз, когда ей везло, она…       — Виляла хвостом! — продолжает Хосок, застав парня врасплох. — Вы, должно быть, купили эту шутку у Джимми с четырнадцатой улицы. Она давно крутится в мире театра и кино. Я могу вернуть деньги, она быстро разлетится по телевидению.       — Три доллара? Да меня остановили посреди улицы, не успел я перейти дорогу с работы! — парень скорее смеётся над собой, чем возмущается, и он чувствует, как устанавливает дружеский контакт с Хосоком — чужим для него человеком.       За ними наблюдают дети. Хосок ловко покачивается, кружит вдоль здания, рассмотреть которое он не успевает, и старается не задеть другого человека. Он честен и игрив, как Бэндзайтэн.       — Мои объятия лучше, чем кино, — приглушённо напевает парень, увлечённый солнцем, что игриво подсвечивает правильные, сглаженные черты лица Хосока, — давай, поговори со мной. Займись со мной любовью…       В его голосе слышен трепет, страстно и тесно переплетающийся с либидо, и Хосок уже не может оставить его — в один танец взявший над ним власть. Парень поёт на английском, и его ярко выраженный акцент смещается на особую манеру и фишку его речи, чем влечёт к себе посторонних слушателей. Хосоку кажется, будто он приревновал парня к толпе.       — Как твоё имя, ангел? — c наигранной нежностью восклицает он выученной репликой из пьесы.       — Тони, — с затяжкой отвечает парень, словно неуверенный в себе, и Хосок замечает движение его кадыка.       — Врёшь!       Ему смешно. Это нелепая сцена детского утренника.       — Тэхён, Ким, — монотонно озвучивает парень и боязливо осматривается по сторонам, вытянув шею.       Толчея не имеет лица, ей нет дела, кто и откуда этот парень. Она занята танцами, бывшими солдатами и камикадзе.       — Тэхён, дружище! Я такой же, как и ты, — торопится утешить того Хосок, держась за чужую талию, — не робей и не бойся. Я Хосок, Чон. Можешь называть меня Чон.       Между ними висит эротическая атмосфера, такая же горячая, как воздух, и Хосок, переполненный через край излишней притягательностью и открытостью, нахально целует Тэхёна в покусанные губы того, даже не спросив разрешения. Он чувствует нарастающее возбуждение, новые события, поджидавшие его на дальнейшем пути актёра, и то, как умело отвечает Тэхён. И этот скорее бесчувственный поцелуй, как бы из счастья победы, торопит Хосока закричать «Hope on the street» и позвать очередного человека на танец, отблагодарив Тэхёна поклоном. Он искренне надеется, чтобы тот когда-нибудь снова увидел его, возможно, даже на телевидении. Это прекрасный, солнечный и полный шума и танцев день. О, как же хорошо!