Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Ночь похабна и пьяна. Подкрашенные в грязно-розовую дымку облака тянутся нескончаемой вереницей, закрывая минующую бледную полосу жёлтого света. Пахнет сырой землёй вблизи озера; в мутном, полном отходов водохранилище плещутся красные крупные рыбки. Они вольны и раскрепощены, как язычок огня зажигалки, лижущий притупленным рыжим светом сухую траву и стволы чахлых деревьев.       Навигатор не находит себе места, изнывая о том, что старый служебный Ниссан (со специальным тюнингом, из-за чего разгоняется как зверь) сбился с пути; он активно ищет ход назад, чтобы продолжить этот бессмысленный путь вдали от Ильсана; навигатор настроен на темноту.       Всё было прекрасно, психическое состояние Чонгука достигало вершину зрелости. А потом он спился, пил каждые два дня после того, как порвал с любимой девчонкой — его «мотыльком». Она была легка на подъём, нежна и ласкова, но довольно быстро стала смотреть на Чонгука как на что-то привычное, само собой разумеющееся. Её манера стала дружеской, немного небрежной, и она считала правильным встречи раз в две недели (хотя график позволял большего) и ночные разговоры ни о чём, о подружках и сплетнях. Никакого интереса к чужому человеку. Конечно, Чонгук хотел большего. Он начал требовать.       Беззаботное время. Никаких потерь — это наступает время. Так швыряет в разные стороны: то в гору, то в яму, то вообще нахрен назад отбросит. Думая об этом, смакуя, как жилистый кусок мяса, Чонгук пристально смотрит пустым взглядом на догорающую полосу света, оценивает общество, его влияние и то, что происходит с ним самим. Его внимание привлекает огонёк зажигалки, и он вдруг подумал: поджечь бы эту траву. Простой здравый смысл не может ответить на вопрос, насколько большим разрушением является поджог или убийство, о котором нескончаемо треплет его бывшая своим подружкам, самозабвенно и правдоподобно играя роль жертвы. Она — мотылёк, не видит тьмы, сгущающейся у неё перед глазами, и что не скажи ей — она в это поверит. Стоит какому-то авторитету сказать: наука пришла к такому-то выводу, и люди, такие, как она, глотают это и идут, куда им сказали.       А ведь из-за чего это? Мы не хотим играть роль выброшенных из современности болванов, которые подобно страсти хватаются за чужие химеры. Яркий пример тому — одногруппники Чонгука. Это мешки с отбросами, живущие в своём воображаемом мирке, а в универ они пошли только потому, что так сказал их папенька.       Юнги об этом как-то говорил, но таких, как он, увы, никто не слушает, игнорируя факт существования. И сейчас Юнги нервно постукивает по рулю, обтянутому заляпанной потом кожей, погружённый в безмятежность и неторопливый ход времени, когда Чонгук, высунувшись из бокового окна по плечи, балуется с огнём, как ребёнок. В его глазах виден искрящийся блеск из-за пелены слёз, он сломан и задумчив, будто слепленный старец со старых японских гравюр. Зажигалка ему быстро надоедает, он бросает идею поджечь траву, ругая себя за такие бессмысленные мысли, и находит Юнги в состоянии защиты, уставшего и без единого элемента косметики на лице.       Юнги силой затолкал Чонгука в машину, всучил минералку, включил обогрев. Катая по городу и давая вволю рассмотреть ночные огни Ильсана, слегка дёрганные и резкие из-за дрожащего дождя на лобовом стекле, он по обычаю сводил его в бар, к старым знакомым, с которыми они сыграли несколько партий в бильярд. Пожалуй, каждому нужны такие друзья, не заостряющие внимание на мёртвом и умеющие разрядить и поддержать разговор, с которыми каждый вечер — нечто ценное. Юнги из них — надёжное тело. Он — это обнажённое тело.       Волны шумят громче, будто хотят перемахнуть через волнолом и унести машину по течению. Чонгук переполнен тоской, обессилен, как размокшая глиняная скульптура, превратился в ком грязи, ещё более обессиленный, чем повесившиеся. Он ярко представляет, что было бы, не будь таких друзей, не будь Юнги, который стал для него наиболее близким человеком, ближе, чем мать. Тот включает радио, откидывает спинку кресла, шумно выдыхая, и заламывает руки за голову. В его движениях всё выглядит естественно, Чонгук видит пренебрежение напыщенностью, взмокшие виски Юнги и то, как быстро догорает полоса в небе. Он хочет, чтобы этот момент длился вечно. Очень странное ощущение.       Юнги рассеянно слушает пустую болтовню диск-жокея, смешанную с плеском волн, в слабом напряжении склонив голову набок. Так трусливый ребёнок, прикрыв ладонями лицо, спокойно смотрит фильм, в котором занимаются сексом взрослые или орудуют чудовища.       — Я тебе сдохнуть не дам, слышишь? — бормочет Юнги и резко наклоняется к Чонгуку, облокотившись обеими руками на подлокотник. — Дружище! В жизни такое бывает, когда назад ходу нет, а случается, правда, гораздо реже, когда и вперёд шага не сделаешь. Хорошо ли это или плохо — без разницы, но приходится молча с этим мириться. Я с тобой.       Чонгук растерянно смотрит на это взволнованное лицо, источающее дружескую манеру и ранящее его. Он переводит взгляд на зеркало заднего вида, рассматривая под жёлтым светом лампы собственное опухшее лицо, как маску, глубокие «синяки» под покрасневшими глазами, выглядывающую щетину и отросшие, слегка жёсткие засаленные волосы.       — Да что же я с собой сделал? — вдруг он спрашивает самого себя и сразу прочищает горло, потому что его голос уродливо хрипит.       Вот, Чонгук без умолку болтал, изображая безмерную радость, рассказывал, как хорошо устроена вентиляция в его новой квартире, какая она солнечная. А теперь он напивается в ней, выходя по утрам разве что сыграть на гитаре незатейливую мелодию, попробовать новые аккорды и тем самым заработать «копейку» в гостевом доме в соседнем квартале. За одно утро нормально берёт, даже прилично.       Множество квартир, комнат… а мотылёк стал обычной тварью.       — Что я с собой сделал… — почти плача глотает Чонгук, схватившись одной рукой за голову.       Его взгляд, ранее лишённый жизни и интереса к ней, лихорадочно огибает торпеду, на которой лежат жёлтые водительские очки Юнги, руль и чужое тело. Юнги, можно сказать, вытащил его из пропасти спустя два месяца какой-то простой, до боли понятной фразой.       — Вот так, дружище.       Юнги — его друг.       — А теперь иди ко мне, — он как-то неестественно ласково жмёт к себе Чонгука, головой находясь чуть выше того, и размеренно поглаживает вдоль плеча, чувствуя, как «плывёт» тело от ощущения покровительства. — Поехали домой.