Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      — Пойдём покурим.       Шаги даются тяжело; голова как ватой набита. Хосок поспешно встаёт, взвизгнув обувью о пол, и в глазах от резкости темнеет. Стар, думает он, насмехаясь над собой и разминая плечи и шею. По всей лестничной площадке эхом раздаются торопливые шаги, буквально бег вприпрыжку, и громкий хруст позвоночника, отдавая болезненной тупой волной в затылок. Хосок глупо улыбается, выходя на улицу, где часом ранее прошёлся сильный дождь, оставляя своеобразные зеркала с плавными краями в каждом уголке Сеула — лужи, — и специфический запах. Хосок думает, что он попал в фильм Пак Хунджона, рассматривая безжизненное синее небо.       Намджун позвал его просто так, не преследуя определённую цель, но надеется на разговор по душам: его всего колотит, преобладает ощущение, будто вот-вот наизнанку вывернет. Хосок не может его оставить.       — Паршиво выглядишь, — озвучивает он и не задерживает взгляд на одном лишь Намджуне, охватывая высотные точёные здания и красное солнце на горизонте, что медленно ползёт за край.       — Рожа с похмелья в ужасе, — усмехается Намджун и вытягивает тонкую белую сигарету с синей кнопкой, предлагая закурить.       Хосок взвешивает все «за» и «против», но принимает решение отказаться, мотнув подбородком и поджав губы. Его не пугает приглашение и само предложение покурить: он понимает, что удовольствия от этого мало, это бессмысленная трата времени и денег. Намджун озабоченно ухмыляется и закуривает, перебирая сигарету ужасно длинными и большими пальцами. Хосок отчётливо видит, как у него подрагивает рука, он сжимает губы в неприметную трубочку, кусая щёки, и ведёт себя сдержанно, но готов к атаке. Хосок находит это забавным, сам думая, что сейчас они всего лишь тени за «забором» обычной, однообразной жизни, стоя под белым светом уличного фонаря в поисках собственного покоя. Он сравнивает тревожное течение реки Ханган, перед которой они остановились, с хаосом внутри, пытаясь понять себя и свои ощущения.       — Даже не верится… — тянет Хосок, тут же взглянув на наручные часы: половина девятого.       — О чём ты? — изображает непонимающего Намджун, прекрасно зная, что имеет в виду Хосок.       — Биллборд, болван, — торопливо проговаривает тот и смотрит куда-то вдаль; он не знает, куда ему деть взгляд, чтобы не показаться жалким, — разве не к этому мы шли?       — Значит, успех и слава… — Намджун принимает высказывание Хосока дословно, и ему кажется, для того коллектив является исключительно самой надёжной опорой к развитию пути соло. — А теперь представь, что мы поднимаемся на очень высокую ступень, до уровня Ваджраяны, и нам говорят, что для дальнейшего пути, ну, или достижения нирваны, — он бросает немигающий взгляд на Хосока и дёргает левой бровью, — нужно разбить группу на две составляющие или убить конкурента. Пошли бы мы на такое?       Его слова обладают притягательностью, обычно сильно действующей на молодёжь, и он заставляет задуматься, разглядывать что-то в самосознании, копаться до самой истины. Хосок знает, что ответить и как, но при этом понимает, что не сможет. И он начинает себя ненавидеть, усиливая эту коллизию. Он заостряет внимание на условии, озвученном Намджуном: дескать, нужно ликвидировать конкурента, и не может сказать, смог бы он принять хоть какое-то решение.       — Конкуренция? Всё из-за конкуренции? — лыбится Хосок. — А ты не имеешь в виду фаворитов? О-о, Джун-и, фавориты — это тонкая грань между симпатией и одержимостью, — пытается учить он. — Конкурентов до безумия много. Всегда будут те, кто лучше нас, поэтому чьё-нибудь убийство, наверное, мало что изменит. Я не прав?       Намджун сбивается с мысли. Казалось, вот, они были готовы обсудить коллектив и выпивку, а теперь смотрят в одну точку и болтают о чём-то несуразном, что дёргает струны в душе. Он давится дымом, приложив ладонь к губам, и Хосок лукаво ухмыляется и вскидывает брови, чувствуя уверенность и некую бодрость.       — Не думал бросить? — спрашивает он и трёт кожу на шее, потому что сейчас он хочет понять, почему и чем курение успокаивает Намджуна.       — Испугался? — оба чувствуют нарастающий между ними конфликт, но хотят избежать его. — Струхнул? Убить конкурента… Мы ведь тоже друг другу конкуренты, нет? Моргнуть не успеешь, как возникнет великое множество угроз для нашей карьеры, а дальше вниз вдоль чарта и вот, пожалуйста, — ты копия Ричарда Бенсона. Раз у человеческой жизни один конец, не всё ли равно станешь ли ты премьер-министром или кончишь свои дни бродягой?       Хосок вбирает побольше воздуха, пока Намджун делает очередную затяжку и крутит сигарету в пальцах, не прекращая смотреть куда-то за горизонт. Он чувствует себя глупым и заразным, понимая, что ему трудно развить тему.       — Жизнь большинства людей состоит из изобилия мелочей, которые влияют на важные аспекты, что играют не менее важную роль в дальнейшем пути, — в этот момент он ярко вспоминает, как его друг детства сломал себе жизнь и карьеру за две недели, начав употреблять психотропные вещества, — и рассчитать эти мелочи невозможно. Что, если бы JYP не отсеяли меня, а?       — Было бы сложно пробиться на первый план и в соло, нет?       — А если бы меня всё-таки не включили в основной состав? — снова ухмыляется, понимая, что спустя такое время Намджуну будет трудно что-либо предположить.       — Мы бы не смогли пробиться среди таких же, как мы. Получали бы меньше да и ажиотаж так же бы сократился, наверное, — лепечет Намджун, обескураженный развитием их диалога. — Я хочу сказать, что мы бы стали такой же заурядной группой в очередном потоке.       — Но я ведь не имею успеха в группе.       Намджун молчит. Ему трудно представить сцену без Хосока, и он думает, что унижается в глазах того. Его начинает колотить ещё больше.       — Я хочу верить в тебя, — озвучивает Хосок более низким голосом, возбуждая в Намджуне покровительственный инстинкт. — Давай, расскажи мне, как я важен.       — Хочешь верить?       — Как в императора.       Видели, как собака бьющую руку лижет?       — Считаешь, что если умрёшь за императора, — продолжают «щёлкать» злорадные мысли в голове Намджуна, — твоя душа, если такое понятие действительно имеет место в жизни, успокоится в мире в храме Ясукуни?       — Пойдёшь на меня войной, значит.       Хосок томно смотрит, следит за каждым действием и затяжкой и готовится к атаке, чувствуя дыру в лёгких, в которой свистит ветер.       — Заткнись, блять.       Только поверите, что кто-то посвящает вам своё тело и душу, и вот, пожалуйста, можете видеть и наблюдать, как этот человек настроен войной против вас.       Намджун хмурит брови и поджимает губы, сдерживаясь, чтобы не перейти на личности. Он думает, что они разыгрывают детский утренник, не понимая того, что им под тридцать лет и они находятся на вышке всевозможных чартов и заголовков. Конечно, люди становятся старше, набираются поверхностных знаний, опыта, они меняются внешне, а во всём остальном остаются как дети.       — Что ты эктоплазма? — вдруг роняет Намджун. — Ты же, сукин сын, на человека, готового выплеснуть стакан воды в лицо собеседника, не похож. Что это за спокойствие, господин Дзен?       — Успокой свой нрав, первый-пятитысячный, — хитро щурится Хосок, пытаясь избежать грядущую волну штурма.       Намджун не может этого терпеть, но и не может как-то повлиять на Хосока, наблюдая, как тот поочерёдно сжимает кулаки.       — Да пошёл ты.