Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Смеркает. Солнце поспешно уплывает за горизонт, растворяясь в вечерней тьме и холоде, окутывающем город. Через жёлтую полосу света взмывают в чистый воздух птицы. Дымку, накрывающую Бофорт (Южная Каролина), можно только прочувствовать накипью на коже; запотевают окна.       Стоя в одних спортивках, заляпанной маслом свободной футболке (в рамках приличия) и вьетнамках, Сокджин переворачивает мясо на гриле, в «жерле» которого шипят разогревшиеся угли. Прожаренная сторона источает пряный, особый аромат, тёмно-красный стейк налит вином и бессмысленно приукрашен зеленью, редко встречающейся на обгуливавшейся корочке. Сокджин цокает языком, считая, что передержал мясо, и снова накрывает крышку гриля. В воздухе витает запах острых, даже кисло-сладких специй и приятной гарью.       Сокджин, всё ещё держа щипцы в руке, садится на деревянные ступени крыльца собственного дома, зачёсывает пальцами отросшую чёлку назад и невольно оглядывается. Дома вокруг все одинаковые. В окнах соседей темно. Дует лёгкий ветер, заставляя шелестеть листву в виноградном саду соседа слева — этот шелест безразличный, глухой, блуждающий в пустоте. Котловину города со всех сторон обступают зелёные сопки.       Над головой свисает простая белая лампочка. За спиной Сокджина удобно стоят два чёрных плетёных шезлонга, между которыми громоздится деревянный стол, окрашенный в тёмный оттенок. Помимо птиц летают мотыльки. Сокджин учится наслаждаться одиночеством, но думает, не позвать ли ему друзей. Он, напыщенно вздыхая и углубляясь в свои мысли, вертит головой и замечает на крыльце соседнего дома небольшую фигуру парнишки, схватившегося за голову и одетого во всё чёрное и так же легко. Сокджин вглядывается в этого парня, думает, почему не заметил его раньше, и, сопоставляя факты, приходит к выводу, что этот парень сидит в таком положении уже долгое время. Конечно, Сокджина не должно волновать состояние соседа, но что-то щемит в его груди, когда он поглядывает на обездвиженного парня, на лице которого что-то жидко блистает.       — Эй, сосед! — достаточно громко кричит Сокджин на английском, и его голос звучит неестественно, будто крутят магнитофонную ленту с записанным эхом в долине, причудливо окружённой скалами.       Никакой реакции. Сокджин, помимо ветра и шелеста листьев, не слышит ни шороха движений парня, ни его голоса, и ему это не нравится, поэтому он решает наступать. Подходя к забору почти во весь рост, он наблюдает за соседом. Только сейчас он замечает рядом с тем полупустую бутылку коньяка, содержимое которой льётся в траву. Руки парня крепко сцеплены в замок перед ним, как бы закрывая его лицо; на колени редко падает что-то небольшое и блестящее, как вода.       — Сосед, дружище! — наконец парень поднимает голову, сталкиваясь с затемнённым лицом Сокджина с поджатыми бровями и какими-то встревоженными глазами. — Заходи поужинать! Посмотри только, какой тихий, спокойный вечер!       Парень, точно больной зверёк, бессилен, утратил природную энергию, глаза потеряли блеск, стали тусклыми и невыразительными. Такие, как он, считают, что смерть — это нечто красивое, поэтому лезут на Скалу ангелов и, намеренно не держась за проложенную цепь, в последний раз наблюдают раскалённые возвышенности, будто напудренные под светом дневного солнца. Сосед, не сдвигаясь с места, вытирает лицо футболкой, и в его движениях видна какая-то скованность, истинная неуверенность в себе, ушедшем в себя. Сокджин в шутку уверен, что до его появления парень парил над землёй, поэтому хочет назвать его Бодхисаттвой.       — C’mon! Мясо почти готово! — настаивает Сокджин, нарочно всем видом показывая, что ему стоит доверять.       — С меня виски, — разносится хриплый голос парня, как после продолжительного сна.       Этот голос тусклый, его треплет ветер с тёмной, пустынной котловины города. Сокджин, довольный собой, чисто и искренне улыбается парню, тяжело встающему с крыльца, на котором стоит небольшой холодильник, предназначенный для хранения пива и алкоголя. Такие холодильники встречаются в отелях, домах на колёсах и багажниках старых «Лексусов» новой молодёжи.       Бодхисаттва берёт плотную, коренастую, как медвежонок, бутылку виски и две голубые баночки пива с чёрными немецкими надписями и изображением жёлтого, даже золотого льва.       Уже через мгновение во дворе Сокджина появляется Бодхисаттва, держа весь груз в двух руках, смущённый от непривычной соседской дружелюбности, принятой и во всю использующейся в штатах. Сокджин снимает мясо с гриля, стянутое и жирно смазанное в масле, и располагает Бодхисаттву и всё приготовившиеся на шезлонгах и столе, достаточно большим, чтобы разместить и четырёх человек. Первым пьёт Бодхисаттва, не знающий, куда ему деть руки, куда смотреть и о чём говорить. Он бы остался на крыльце, но тогда Сокджин, имя которого он ещё не знает, но уже догадывается по темпераменту, каков он — вызывал бы скорую. Но зная, насколько дороги ложные вызовы, он всё равно бы не хотел проходить обязательное обследование, поэтому позволил вытащить себя из краткосрочной меланхолии.       Разносится терпкий запах чеснока. Только сейчас Бодхисаттва понимает, насколько же он голоден. Он аккуратно разливает виски по бокалам, любезно приволочённых Сокджином, и всё ещё смущён уже открытостью того, как в его лице, на котором нет ни одного элемента косметики, разглаживаются морщинки и сияет нетерпеливость разрезать стейк.       — Не знаю, сколько ты там сидел, но вид у тебя жалкий, — роняет он и раскладывает по порциям мясо, готовое на средней прожарке. — Налетай, это особые специи китайской кухни.       Бодхисаттва неторопливо разрезает стейк, сочащийся естественным соком, и кладёт первый небольшой кусок в рот. Прожёвывая, он становится уверенным, что Сокджин использовал перец хуацзё и вино.       — Ну как?       — Терпкий, что ли, — произносит Бодхисаттва и режет ещё один кусок, потому что ему очень нравится. Настоящее, хорошо прожаренное и приправленное мясо. — Очень вкусно. Ты не был на канадском фестивале рёбрышек? Вот там любят вино добавлять. Почти во всё мясо.       Возле остывающего гриля подрагивает горячий воздух, в нос бьют приятные запахи. Бодхисаттва думает, что его рецепторы воспалились от вкуса, продолжая общаться на исконно американском языке.       — В далёком четырнадцатом году, — отвечает Сокджин, разморённый похвалой, и театрально прикладывает кулак к щеке, воткнув вилкой в стейк, — не думаю, что помню, как готовят эти припухлые, розовощёкие мужчины. Это была моя первая поездка за границу. Ещё тогда я учился в Сеуле.       — Студенческое движение… Нелёгкое время, — роняет Бодхисаттва, не решаясь перейти на родной язык только потому, что боится вдруг заговорить на диалекте сатоори.       — Лёгкое разве что для детей богатеньких родителей. Так и различают состоятельных и богатых, понимаешь? В финансовой грамотности и скромности, — он не может с ним не согласиться. — Солидарность, дружба — об этом любят поговорить слюнтяи с отделения английской литературы, а вообще такая валюта не котируется. Особенно между состоятельными и богатыми.       — Слабоумные студентки женских университетов пишут романы, в которых заставляют чувственных девиц и юношей вопить, что, только ложась в постель с мужчиной, начинаешь верить в любовь.       — Ничего себе, ты произносишь «чувственные» с таким интимом, — подмечает Сокджин, наконец начав есть свою порцию, редко запивая её пивом. — Слушай, а откуда ты? Какой университет?       Бодхисаттва старательно перебирает все варианты местных училищ, оглядывается назад, в прошлое, — там высокое, громоздкое бетонное здание, в котором преобладает уклон на психологию, — и вспоминает, что на берегах озера Онтарио стоит точно такое же училище, отличия которого незначительны и в большинстве своём в отделке и общем виде.       — МакМастер — это в Гамильтоне, в месяц отваливаешь тысячу долларов. Ну, сейчас уже две.       Нутро Бодхисаттвы мягкое и розовое, как мясо краба; оно спрятано под панцирем. Можно подумать, будто он — пьяный краб.       — Справлялся?       — Да нихуя, — не подумав, роняет он, чем вызывает насмешку у Сокджина, вновь отпивающего пиво.       Бодхисаттва замечает, что тот жуёт как-то странно — прокручивающим движением, как альпака, и его щёки от этого становятся несколько больше и более упругими. Тоси Ёсида изобразил бы его проворной альпакой в возвышенностях долины, окружённой горами, подкрашенными в тусклой синеве. Лохматый, небрежный — это кричит в виде и движениях Сокджина, делая его тем самым настоящим.       — Не думай, что именно по этому я убивался, — Бодхисаттва пробует слова на вкус, как виски, не хмелея, — знаешь, лучший друг погиб. Накатила снежная лавина. Умер почти моментально.       — Соболезную, — Сокджин приподнимает баночку и, дождавшись, когда Бодхисаттва проглотит кусок и «чокнется» с ним, продолжает: — природа всегда непредсказуема. Человек не в силах контролировать и управлять ей. В будущем, конечно, человек может достигнуть божественной силы.       — И в то же время быть слабым.       Бодхисаттва отрешённо наблюдает, как млеет полоса горизонта, и анализирует диалог, напоминавший ужасный плод в чреве матери, который может появиться на свет, только разорвав чрево. Это жёсткий самоанализ, вскрытие своими руками гнойника на собственном теле. Как бросить камень в бездонный колодец.