Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      С глухим лёгким шумом движется лифт. Это такой же гул, что и у двигателя самолёта, разве что более приглушённый, не обволакивающий внимание и слух. Можно ли приглушить рёв двигателя самолёта? Как бы можно, но на этом кончится путешествие.       Зеркальный лифт практически такой же, что и личный лифт Энтони Рояля в фильме «Высотка»: он отдаёт каким-то кристально-зелёным цветом, близким к изумрудному; на зеркалах нет ни одного мыльного развода или царапины; к потолку ветвится белыми трещинами зелёный мрамор; среди кнопок по обычаю нет цифры «4». Металлическая отделка переливается, как вода на солнце, ведя лёгкую полосу побежалости к дверям и полу, также выполненному из прочного металла. Как коробка. Коробка, замаскированная под роскошь и уединение.       О таких парнях, как Намджун, говорят, что подбородки у них задраны только потому, что они влюблены в небо. Сейчас в Сеуле, вечером — в Шанхае, завтра — в Оттаве. И так разбросан по всему миру. В зеркале до точности отражены грубоватые, заострённые черты лица, косые скулы, вытянутая, правильная форма головы. В глазах нет выразительности, они не источают присущую обыденную привлекательность и уверенность в себе настоящем, свободного от общественного мнения и отчасти занавеса взрослой жизни. Профессия Намджуна перестаёт быть востребованной, но карьера достигает вершины расцвета. Это длинная, извилистая дорога.       Знаете, идеальный пилот — это что-то между флегматиком и сангвиником. Людям, никогда не интересовавшимися этой сферой, может казаться, будто быть пилотом — это быть очень волевым и жёстким человеком, имея свод правил, не терпящий мимолётной легкомысленности. Но этот свод правил имеет инструкцию, как передавать чай из рук в руки. Людская аэрофобия сконцентрирована больше на «фобии», чем «аэро», и, конечно, просто так их не успокоишь, сказав, что за штурвалом (который на самом деле в виде каких-то джойстиков) сидят такие же люди, как и они, со своими целями и мыслями, просто хорошо натренированные.       В лифт входит худой мальчишка, похожий на выпускника старшей школы. Он раскрепощён и, не скрывая, с первого шага в эту коробку рассматривает форму Намджуна, почти облегающую подтянутое телосложение того. Щёлкает языком, подмигивая. Намджун слабо и натянуто улыбается ему, удивлённый от такого внимания скорее к его телу, чем форме, и откровенности, преобладающей в движениях юноши и, неожиданно, в воздухе.       Чувство собственного достоинства со временем атрофируется, рассматривая этого юношу, словно вылепленного из наноцеллюлозы, на щеках которого живо играет румянец. Густые чёрные ресницы, жёлтый, даже медовый оттенок кожи — всё это сочетается между собой, становится пластом, как маска из фаянса. Но снять с него слой красивой кожи — и под ним окажется сплошная падаль.       Парень чем-то напоминает Джейн Рассел. Наверное, схожей формой головы. Он одет в простую чёрную тенниску с флагом США на рукаве и белые поблёскивающие спортивки, подвязанные на щиколотках. Запястья в радужных массивных браслетах вместо часов.       В воздухе, «разогретом» от улыбчивости парня, витает спокойная атмосфера надёжности. Юноша нередко отпускает короткие комментарии, сконцентрированные на форме и профессии Намджуна, называет того любовником солнца и всё время небрежно поправляет чёлку, хорошо уложенную и совершенно некрашеную. Он ещё не вышел из юности и, подобно медузе, носится по морским волнам своей распущенности, делающей его уверенным в себе. Посмотрев на него, не видишь ничего плохого даже в чрезмерном употреблении алкоголя. Взрослые, дошедшие до отчаяния, могут только покачивать головами и приговаривать «молодёжь», отправляя этих мягкотелых юношей и их подружек в институт в столицу.       Голос этих студентов то крепчает, то хрипит; они массово возводят баррикады, возбуждают бунтовщиков и гоняют спецназ. Спросишь их, почему они это делают, — им нечего сказать. Прогрессивная молодёжь, вновь полюбившая искусство и спорт, учится на ошибках прошедшего времени, и она до ужаса скована, после времени баррикад скрывая шалость, даже мимолётные мысли, читающиеся на лицах.       Юноша, напротив, кажется совершенно иным, каким-то новым сортом, но его чувство уверенности мерцает, становится плоским, как лист, когда он включает телефон и быстро что-то печатает. Тогда Намджун замечает его небольшие ладони, тонкие, не особо длинные пальцы, на которых надето три серебряных кольца, притом два из них на среднем, и полустёртый яркий лак из палитры разных цветов.       Преобладающая строгость в лице Намджуна разглаживается, он спокоен, как река в тихий безветренный день, и поглядывает на своё отражение, слегка искривлённое от точки обзора. Думает, что уйдёт в литературу, если потеряет работу, особо греющую его сердце с юношества. Тогда всё круто изменилось: Намджун стал «Кимом» во всех кругах, звался оторвой, сочетающей спортзал и литературу; обожал американскую и японскую культуры. Сочно, с кислым привкусом.       Парень снова смотрит на Намджуна, и в его глазах что-то мерцает, лицо выглядит свежим, сочащимся собственным соком, и он ловит ответный взгляд Намджуна, разглядывающего себя — близкого к тридцати годам — в зеркале. — Где самый красивый аэропорт? — лукавит юноша, наклоняя телефон от своего тела. — В Ницце… с точки зрения работы, конечно, — усмехается Намджун, отвечающий на подобный вопрос не в первый раз и не с первым собеседником. — Хотя на рейс дают только час, чтобы забрать пассажиров, развернуться и улететь. Но из кабины отличный вид, не думаешь «вот бы выйти». — Уже надоедают аплодисменты, да? — Знаешь, сложно, например, докричаться через бронированную дверь, — юноша щурится, замечая на табле над дверями оранжевую цифру «5», — раза три слышал, не более.       По достижении первого этажа лифт подбрасывает, и юноша, вновь «уткнувшийся» в телефон, хватается за несуществующий поручень и жмётся к стене. Поджимает губы, чувствуя себя неловким и, выходя, роняет: — Но Земля же плоская, да?       Намджун тяжело вздыхает.