Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      — О чём думаешь? — разносится за спиной спокойный голос, не подверженный внешним раздражителям, особенно погоде.       С возрастом психика становится сентиментальной, мягкой, как грязь. В таком возрасте, которого достигли и Сокджин, и Намджун, человеком движет биологическое начало. Думаешь, что «твоё» время иссякло, как утекающий из пальцев песок, и начинаешь посвящать себя искусству и спорту, потому что секс становится обыденным и скучным. Но как такое может произойти?       За этот год Намджун шестьдесят два раза занимался сексом. Любит цифры. Шестьдесят два раза погружался в мягкое нутро, влажное и даже дикое, шестьдесят два раза плевал на всевозможные идеалы тела, восхищаясь чужими пропорциями и кожей. Со стороны это, конечно, похоже на игру; Ницше пишет, что в каждом мужчине сокрыто дитя, которое хочет играть. Безусловно, это всего лишь самозабвенная игра, сюжет у которой постоянно однотипный — студентка последнего курса приходит к нему — он раздевает её догола. И так пятьдесят восемь раз. Пятьдесят восемь потому, что последние четыре раза Намджун пробовал Сокджина, лаская податливое тело с угловатыми пропорциями и чувствуя этот животный магнетизм и сладость тела, отпечатавшегося на веках изнутри.       На стене рябит догорающий солнечный свет. Город постепенно погружается в дымку. Должно быть, панорама — это нагруженное, упирающееся чётким профилем в небо полотно, заполненное зеленеющими парками и зубочистками, — офисами и жилыми домами, — оно окружено виражами зелени и мигающими красными огнями и китайскими иероглифами, — лучше передаёт этот порыв, заставляющий сомневаться в себе. Здесь Китай отравлен и болен, дышит через угольный фильтр респиратора, пенится, не переставая, и стекает в слив, — водохранилище, — подкрашенный в ржавой воде.       Кругом хвойные деревья, буйные заросли папоротника, свисающие плети дикого винограда, шишковатые корни, кучи гниющих листьев, хрустящие под ногами скорлупки.       На плечи опускаются крупные ладони, покрытые складчатыми линиями и ярко выделяющимися венами, зелёными из-за слоя толстой загорелой кожи, и давят на какую-то точку на затылке, нарочно затрагивая загривок и вдавливая его в шею. Сокджин намеренно не отвечает Намджуну, на лице которого видна озабоченность и необоснованная мягкость, и подставляется его касаниям, тому, как эти обжигающие прикосновения надавливают на плечи, какие-то точки, вращают суставы. Сокджин прикрывает глаза, потому что такой массаж ему очень приятен, и немного вытягивается в кресле, смотря в пустоту панорамы.       — Мне кажется, зря мы это сделали, — признаётся Намджун, вдавливая большие пальцы в лопатки, тем самым ощущая неровность и позвонки чужого тела, поэтому хочет трогать ещё.       По телу Сокджина разливается необъяснимый жар, он видит лёгкую рябь в глазах от резких болевых ощущений и думает, что Намджун — снизошедший с самих небес ангел, способный доставлять удовольствие и вне спальни. Сокджин чувствует себя униженным: вот, он просит внимания и притом довольствуется тишиной; вот, ведёт ровную полосу на спине Намджуна, которую позже «закрепляет», несильно царапая; а вот, он ложится к нему в постель, полностью обнажённый и доверяющий своё тело. Сокджин надёжен, он — голое тело, и все его страхи, которыми он играет роль живого человека, –поверхностные.       Чистое безумие.       — Не останавливайся, — просит Сокджин прокуренным голосом, теребя пожелтевшими от никотина пальцами край махрового белого халата с золотистой эмблемой какой-то гостиницы, надетого на совершенно голое тело, даже без нижнего белья; выглядывает широкая грудь с лёгким покраснением вокруг сосков. — Мне нравится это внимание, правда.       — Чувствуешь себя лучше? — ненароком спрашивает Намджун и останавливает все свои движения, стараясь понять Сокджина и потребность того в игре живого человека.       Он не понимает, как позволил себе увязнуть в таких отношениях. Они пенистые, как набегающая мягкая дорожка морской воды на берег, и не погрязнуть в этом вязком песке почти невозможно, потому что Сокджин отчасти сломан в смысле своей психики, которая делает его роботизированным, почти идеальным, особенно как слушатель. Но видеть его чувственным, спокойным в чужих объятьях — цепляясь за сильные руки, плечи и спину — стоило больших усилий. Это нелегко — заставить наслаждаться собой и природой, окружающей со всех сторон, таких, как Сокджин, и первое, чего тот достиг — выражение чувств. Он уронил простую фразу «я восхищён игрой того питчера» за ужином, когда Намджун терял всякую устойчивость и веру в то, что даже вместе они могут что-то изменить.       Сделать Сокджина «нормальным».       Всё идёт постепенно: Сокджин начинает изучать американскую литературу и искусство, особенно направлённости периода Сёва и монохромной живописи, — тансэкхва, — книжку о которой позаимствовал у Намджуна. Начинает влюбляться в это. Начинает не только слышать, но и слушать джаз и людей, даже шутить; он увлечён бейсболом и быстро схватывает такие прекрасные вещи, как команда и её дух.       — Тебе понравилось? — уверенно и нарочито произносит Сокджин, немного задрав подбородок, и на его лице виден естественный блеск, а в глубине глаз чувствуется стабильность и «нормальность». — Намджун, тебе понравилось?       Это сложно. Намджун не может оставить Сокджина, потому что боится разрушить хрупкую постройку «нормальности», из сырья которой он намерен построить личность, выдающуюся в каком бы то ни было круге. Сокджин болен и отравлен, он — жертва «новой обучающей программы», в которой, наоборот, притупляется стремление быть кем-то. Цель «новой программы» — наиболее высокие баллы на экзаменах, и её жертвы, уже двадцатилетние роботизированные куклы, большинство из которых не может даже в туалет сходить, становятся фальшивыми, не имея ни целей, ни мечты, ни стремления к чему-либо. Как тени.       — Намджун, пожалуйста, скажи, что я нормален, — срывается Сокджин и наклоняется, потому что давится воздухом от чувств, переполняющих его.       Он — сын скульптора, увлекается бейсболом, струнными и джазом и хотел бы забыть и заполнить время, которое он упустил, занятый «новой программой». Будто родился уже взрослым. Умеет играть на клавишных, и в его игре практически нет изъянов; его пальцы, огрубевшие от металлических струн подаренной Намджуном гитары, создают чистый звук, жёстко натренированный за последние десять лет.       Этой программе он посвятил всю школу и институт, и, конечно, результаты превосходят обычных учащихся. Таких, как Сокджин, ненавидят школьный район и институт, но публичное высмеивание и преследование не дают результатов; жертвы не прекращают быть такими — наглухо заколоченными, воспитанными, почти неживыми, как простые манекены. Ходил слух, будто таких учеников выращивают на плантациях или заводят ради украшения школы и института.       Любовь, что кипит в Намджуне по отношению к Сокджину, безоговорочно чистая и настоящая. Таким, как он, не нужна взаимность, чтобы чувствовать человека, и от весны, встретившей их в Китае, самочувствие становится только лучше. Сокджин понимает это, как и то, что ему необходимы и общение, и Намджун.       Тот подхватывает его, садится перед ним на корточки и крепко, но ласково держит за руки, не давая развиться чувству быть неуслышанным. Выговариваться — одна из вещей, которую подавляет в себе человек, но не упускает возможность, чтобы воспользоваться ей. Испытав её на Намджуне, Сокджин вдруг понял, насколько ему стало легче, поэтому не мог не затронуть моменты протекающей мимо него жизни, что это было за насилие во времена «новой программы». Намджун — отличный слушатель, но ему не нужно играть роль понимающего и бдительного, — он замечает фальшь даже там, где было бы странно начать фальшивить. И одно из его любимых замечаний: «тебе нужен не я — тебе нужно зеркало».       Сжимая одни лишь пальцы Сокджина, такие длинные и шишковатые, Намджун становится серьёзным. Это смешно — видеть настороженное выражение его лица, поджатые к переносице брови и то, как он закусывает щёки изнутри, выдавливая подбородок немного вниз и вперёд. Сокджин часто видит его таким — он доверяет ему.       — Мы пройдём через это вместе, — твердит Намджун и поглаживает пальцы Сокджина своими большими ровно так же, как разглаживаются морщинки на его лице.       Вернуть Сокджина к нормальной жизни сложно. Честно, Намджун не всегда выдерживает эту тяжесть, но сорваться ему трудно, поэтому он остаётся с Сокджином, наблюдая за скорым развитием личности и раскрепощённости. Теперь Сокджин любит делать вид себя прошлого и наблюдать за панорамой, но распознать его халтуру довольно просто: он всегда спокоен. При любых обстоятельствах. «Новая программа» сделала из него мягкотелого моллюска, и этот рост, которого он добился, стоит многого.       Сокджин всё ещё надеется, что когда-нибудь он проснётся «нормальным». Почувствовать бы это, наблюдая, как ветер, разыгравшийся за панорамой, сечёт лицо и колышет зелёную листву, напитанную водой.