Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Холодный рассвет; в воздухе преобладают нежные голубые и розовые оттенки. Воздух подрагивает ближе к земле. Это городская суета Чикаго, гармония, ключевой элемент в которой — привычный, совершенно одинаковый серый вид — бледный и скованный. К небу тянутся виражи, подделанные под чистое стекло, как паучья сеть, простирающаяся на многие километры. Идеально отточенные buildings здания — в этом доминирует строгость.       Намджун тайком открывает глаза. Ему кажется, будто он бессилен перед этим видом, что это — не обычные декорации, какие часто представлены в старом кино, а настоящая сеть, наглухо заколоченная и массивная. Очень странное ощущение. Но он изучает причудливые пляшущие сочетания линий и красок, близких к серо-голубому оттенку, что испещряют «тела» высоток.       Пахнет пылью, самым простым одеколоном, очень приятным, и пудрой. Эта необжитая звукозаписывающая студия всё ещё помнит образ гармоничного человека, сочетающего физическую красоту и духовное совершенство. Намджун в своей голове видит его великолепным, нетронутым… Думает об этом сглаженном лице с привычным мягким квадратом, представляет, как легко сдирается лицевая маска с черепа.       Просто удивительно, чего может достичь человек при известной напористости. Заставляет волноваться, испытывать беглый жар по всему телу, как начинает гудеть кровь в висках, а в голове проскальзывает истинное животное желание и влечение. Как допинг.       Представлять его в своих объятьях, их ненавязчивые поцелуи, то, как Намджун прижимает к себе, прикасается раздражёнными губами к уху и шее, трогает какие-то точки на теле… И сразу в жар бросает, будто окунулся в кипяток. Несмотря на прохладу в комнате, леденящую конечности, жар растекается по всему телу, струится по венам, превращается в комки, как засохшая грязь, и застревает в ветви капилляров и нервов, точно неисправный кабель.       Чешутся руки — взять, избавить от одежды, показать свою натуру, ту, что невозможно выразить, — это наиболее невыносимый зуд, как после жестоких ударов. Это не вожделение чужого тела, а скорее соблазн, вызванный влечением мужского начала и «продиктованный любовью». В этом нет любви.       Так же стремительно развивается страх собственного тела, как и боязнь потери контроля. Человек — это сложная «машина», часто случается, что он не согласен с собой, враждует, увлечённый страхом своих мыслей. Намджун признаётся, что он боится Юнги, уже став частью того.       Это высокие чувства, как ощущение гармонии и ритма, и в этом преобладает настоящее доверие, которое мало кто воспевает. Доверие — прекрасный такт, и более крепкая эмоциональная связь подпитывает его, не давая угаснуть. Как огню. Идиллия между ними неприкосновенна, оторвана от привычных отношений, и вместо того, чтобы воображать Юнги раскрепощённым и желанным, Намджун представляет его обычным в своём понимании: мягкий, невозмутимый, не испытывающий обязанности обострять эмоции, всё такой же нетронутый — это хорошо складывается и сочетается между собой, но постройка хрупкая, и, растягивая канат взаимного понимания друг друга, они чувствуют себя нужными.       Это должна быть жертва, «продиктованная любовью». Как взрыв пассажирского самолёта. Связь, накаляясь, становясь более закрытой и интимной, исключает возможность быть неуслышанным. Можно ли договориться со своим телом, полностью контролируя его, не подвергая изменениям при любых обстоятельствах?       Их взаимоотношения с Юнги становятся опухолью на теле, и её процесс развития невыносимо уродливый. Намджун играет с собой в лотерею, могут ли они пересечь давно очерченную границу, настолько близкие к ней. Думает, не наблюдает ли за ним Юнги.       — Я вернулся, — раздаётся из дверного проёма твёрдый, тихий голос, нарочно подделанный под безразличие.       Намджун не слышал, как разблокировалась, а позже хлопнула дверь в студию. Увлечённый своими мыслями, он даже пугается прихода Юнги, хоть и думал о нём уже долгое время после пробуждения. До чего же тот хорош и свеж; с тех пор, как началась неосознанная «пропасть» между ними, каждый раз при виде Юнги Намджун испытывает восхищение. Простая снисходительность, немного кривая ухмылка короля…       Кто-то из знакомых может поставить под сомнения его преимущество. Они склонны считать его эксгибиционистом, добивающегося признания главным образом благодаря врождённому умению подать себя и привлечь к себе внимание. Он даже не планирует ближайший год, открытый для возможностей, и попросту плывёт по течению. Сложно понять, что его ждёт. Да не только его, но и весь коллектив.       Намджун не раз говорил ему: смотри на вещи проще. Предупреждал. Посмотреть под другим углом, более простым, — и эта пропасть, со временем набравшая глубину, — результат страсти, нежелания уходить от удовольствия и стремления избежать недосказанности. Как вожделение в буддизме. Но то, что происходит между ними, вполне естественно и ожидаемо.       Юнги неловко кривит (именно кривит) в лёгкой улыбке губы, лишённые природного блеска. Он плавно снимает с плеч объёмный синий халат, материал которого схож с бархатом, надетый поверх простой серой футболки с напечатанной фразой «Fear of God». Очень дорожит этой футболкой, ценит её.       — Да здесь градусов тридцать, — в шутку роняет Юнги, бросая халат на массивный чёрный кожаный диван в противоположном углу студии.       Юнги банально обладает животным магнетизмом, и ему не нужна постель, чтобы быть желанным. Небольшое, хорошо сложенное тело, плавные, аккуратные линии, где-то даже закруглённые; точная молочная кожа; тело соблюдает пропорции, оно изящно и источает пряность. Юнги мог бы хвастаться своим упругим и хорошо растянутым телом, но не считает это уместным, какой бы ни была ситуация. На руках и плечах проскальзывают приятные выпуклости; Юнги из тех типов, кто чувствует свою координацию и «механику», и его движения выглядят естественными.       Намджун теряется, вникая в его голос — он звучит в перепонках и совпадает с ритмом сердцебиения, переплетаясь, как созвучно сложенные стихи. Намджун кивает, не в силах посмеяться. Пропасть давит на него, хоть он и активно ищет выход, но вся эта непредвзятость, неприкрытая для камер, раскачивает его внутренний стержень, наклоняет временную ось, вращая её, как волчок. И Намджун решается атаковать:       — Я всю ночь думал о тебе, — роняет он и уродливо кривит брови, разминая руки, налитые свинцом — это мышцы. — Представлял тебя рядом.       Он говорит всякую чушь, столь же бессмысленную, что банан, прикреплённый к стене строительным скотчем (искусство!). Юнги улыбается его растерянности, слушая этот чистый мелодичный голос с еле слышным английским акцентом, придающим ещё больше выразительности. Порой Юнги намеренно втягивает его в разговор, чтобы насладиться звучанием его речи.       — Делать, что ли, нечего… — полугромко роняет Юнги, достаточно приглушённо для того, чтобы Намджун не услышал его.       Оставаясь наедине, они наблюдают друг за другом.       — Вечер был ужасен, видел бы ты моё лицо, — шутливо произносит Юнги. Он намерен разрядить напряжение между ними, потому что он хочет вновь довериться Намджуну, видеть его привычным, но он не уверен, что сможет не разрушить истощённую от отдаления друг от друга связь. — Или ты тоже с похмелья в ужасе?       — Что-то в этом роде. — Намджун надевает чёрную футболку, немного облегающую его тело, и вскидывает брови, чем-то недовольный. — Эй, Юнги, ты круто вчера сыграл. А тот критик — мудак.       — В жопу чужое мнение, — его грубоватые и резкие слова действовали как холодный, отрезвляющий душ, — необъективное, конечно… Думает, что разбирается в искусстве, особенно музыке, а сам и трёх нот не знает.       Юнги начинает «закипать», вникая в неприятную ситуацию, но эта злость, столь же ощутимая, точно табачный дым, разбивается о трепет, исходящий от Намджуна.       — Знаешь, разговаривать с людьми, в которых не нравится ничего, — неприлично.       Между ними проскальзывает лёгкость. Намджун нарочно приближается к Юнги, разбирающему сумку с камерами на сумму около пятидесяти тысяч долларов, и замечает, как блестят густые чёрные волосы Юнги в естественном свете. Вживую Юнги, очевидно, выглядит ещё лучше, чем на плёнке — особая энергетика, приглушённая с возрастом.       — Что происходит между нами? — открыто спрашивает Юнги, понимая, насколько же ему не хватает такого лёгкого общения, игривого, но в особенности физического контакта. В буддизме нет чувства без контакта — так же работает и здесь, и, начиная получать всё больше и больше, не достигаешь удовольствия. Тело не выдерживает.       — Очевидно, недосказанность, — «мажет» грязными в смоле руками по картине, на которой Юнги хочет разложить ситуацию и, наконец, либо потерять Намджуна, либо снова скрепить с ним связь. Возможно, придётся пойти на жертвы.       Юнги пробивается сквозь мглу и буран ввысь, как альпинист, перескакивающий со скалы на скалу. Его задевает то, что Намджун не делает шаг навстречу.       — Эй, мы живём вместе уже десять лет, вот, выпили и интервью сняли, — отчаянно предпринимает попытки он, — ну, что-то по типу интервью. В чём дело?       — Юнги, я сам не в восторге, — резко прерывает его Намджун, но в его решениях и действиях не чувствуется холода и отстранённости; наоборот, его тянет к Юнги, но глыба, вставшая между ними, останавливает его и лезет в рот. — Что ты хочешь?       — Чего я хочу, блять? Ты издеваешься? Я нуждаюсь в тебе!       Юнги глотает накатившую волной чувственность, он становится ненасытным и, отдаваясь «потоку» и Намджуну, требует физического контакта. Впечатление такое, будто кто-то до предела тянет и так натянутую струну.       Намджун поджимает брови — его любимая позиция — и неуверенно идёт навстречу. Сейчас он не может сопротивляться и ищет покой в Юнги, то, чего недостаёт ему. Тело не отвергает контакт, пускает неосознанный подмосток связи, и Намджун, не контролируя, косится вниз, опуская подбородок. Неправильно понимает Юнги: губы Намджуна, немного покусанные к мягкой полости, не сразу находят губы того, всё ещё тонкие и лишённые блеска, но медленно накрывают их, слегка сжимая. Юнги непроизвольно поддаётся вперёд, ранее уверенный, что так Намджун и поступит. Это достаточно глубокий и настойчивый поцелуй, больше, чем простое соприкосновение губ — здесь есть особый магнетизм, неприкрытая естественность.       Намджун нарочно обостряет чувства и мысли, ненавязчиво прижимает к себе, прикасаясь длинными тонкими пальцами к спине и затылку Юнги, жмурившегося от близости. Со вкусом. Пропасть между ними колеблется, заполняясь, и чтобы закрыть её, потребуется куда больше времени и внимания. Сцена, разыгравшаяся в студии, — возвращение к родному очагу: «в ангар на стоянке».       — У тебя что, новокаин на губах? — шепчет Намджун, не контролируя это, и чувствует, будто накаляется воздух.       В груди особенно легко, тягуче, как карамель, расползается трепет и чувство блаженства, полностью обнажённое перед Юнги.       — Не порть момент, — не всерьёз произносит Юнги, углубляясь в тело настоящего Намджуна, того, кого постоянно не хватает с учётом расписания, вновь терпящего силу.       Хорошо бы выйти, растянуться и поспать на солнце. Как la dolce vita.