Драмтеатр — hopekook
24 ноября 2020 г., 18:00
Над театром, как и над всеми штатами Среднего Запада, бушует сильнейший буран. Родилась эта снежная буря пять дней назад где-то в горах Колорадо; она возникла в виде снежного смерча высотой с небольшой холм, стала нарастать и превратилась в ураган, который помчался на север. Штат Иллинойс сковал обжигающий холод — поток валит с бешенной скоростью, но отменять какие бы то ни было встречи и мероприятия не спешат — это метеорологи допустили ошибку, назвав этот буран безобидным.
Вокруг Хосока столпились фотографы и репортёры — безукоризненная лесть и признание. Бегло и рефлекторно работает вспышка, ослепляя, как пелена перед глазами; Хосок держит низкий стеклянный стакан с виски, театрально разводит руки, изображая великодушие и энтузиазм, и задирает подбородок, натянуто улыбаясь — так он скрывает тревогу, ранее беспокоившую его за кулисами.
Свет направлен точно на него, как и внимание зрителей; строгий ярко-красный пиджак расползается по обе стороны рёбер Хосока; под двубортным жилетом с заметными чёрными пуговицами ничего не поддето, поэтому в чистом, белом свете софитов тонко поблескивает упругая кожа. Особо выделяются сглаженные скулы, прямой нос, вздёрнутый на кончике, округлые формы головы, подбородок и линия кадыка. Это создаёт выгодную естественность, и сочетание нарочно небрежно уложенных русых волос делает его самоуверенным в себе и излишне решительным.
Хосок встаёт в непринуждённую позу в полуанфас, поддерживаемый ритмичным выходом и подтанцовкой высоких стройных девушек (порой особо формистых, таких же прекрасных), обязательно обутых в блестящие утончённые «лодочки» на шпильках. Они, как лос-анджелесские девушки, ужасно схожи друг с другом: у каждой одна и та же операция. Невооружённый глаз просто не может их различить.
— Да, вы знаете, что под этой одеждой, — шутливо роняет Хосок громким, твёрдым голосом, привлекая внимание даже мелких прислуживающих в этом большом театре на семьсот мест.
Он заходит на авансцену монолитной коробки, наиболее прочной, с редкими следами от строительного скотча. Хосок плавным движением, играючи, протягивает помощнику стакан, одаривает зрителя широкой улыбкой, замечая наигранную заинтересованность на лицах дам, удобно расположившихся на первых рядах, и по обычаю не видит маму на её любимом месте, откуда открывается наиболее хороший вид на сцену.
В последний раз Хосок видел её, увы, около четырёх лет назад, на первых небольших пьесах, когда Хосок только расширял актёрский состав. Порой приходилось заменять этих мягкотелых певичек, их бойфрендов и выпускников, которых он сейчас называет своей семьёй. Мама перестала летать ещё в середине декабря шестьдесят третьего года, спустя два года от первого визита в Чикаго: очень невыгодно.
Театр — единственное, что имеет Хосок, помимо штаб-квартиры рядом с центром, в тихом районе, где протекает спокойная семейная жизнь, жалованья в тридцать тысяч долларов в месяц и, конечно, связей. Штаты увлечены театром и кино — разве не прекрасно? Ежедневно уходят с десяток плёнки; Хосок отчётливо видит и улыбается «Panavision» — это стареющий Джонни заканчивает свой любительский фильм, — наблюдает непрофессиональный «Bolex H16» и мужчин, пришедших с их возлюбленными, выставляющих своё имение и богатство напоказ. Их не за что судить — это специфичное время.
Хосок без ума от декольте, длинных чёрных перчаток, поверх которых надеты бриллиантовые кольца, и украшений в волосах, густо покрытых лаком.
Это что, любительский спектакль?
Именно сейчас, когда всё идёт подозрительно прекрасно, когда не допускается ни одна оплошность (как оно и должно быть), с Хосоком случается приступ боязни сцены. Хосок горделив и великодушен, продолжая играть эту роль, но, снимая светло-изумрудные (говорят, это цвет тёмного зелёного моря) очки с переносицы, он теряет твёрдую позицию, на которой стоял с самого выхода.
Чтобы снять наливающееся волнение, он признаётся зрителю, что костюм-тройка на нём стоит порядка пятидесяти долларов, и по залу проносится ожидаемая насмешка. Зрителю кажется эта сумма заниженной, когда все рассматривают хорошо сшитый костюм, облегающий в талии фигуру Хосока, от которого веет удивительное ощущение властного превосходства. Зритель уверен, что Хосок всё ещё тот самозабвенный актёр.
Стареющий Джонни, сидя за громоздкой техникой «Panavision», проводит камеру вдоль ряда девушек, снимая их напудренные лица, центр которых — толсто накрашенные красной помадой губы, и охватывает фигуру Хосока. Красочный, энергичный выход сопровождается джазом Art Blakey — «Moaning» — и плавными, нагоняющими движениями девушек, похожими на волны, на фоне стройных чёрных и красных кулис, свисающих лёгкими виражами и сильно запылённых к потолку. Над сценой видна запутанная техника софитов. Огромный зрительный зал похож на трибуны стадиона в момент ожесточённого баскетбольного матча или универсальный магазин «Мейси» в канун Рождества.
Хосок шумно сглатывает, улыбаясь публике, и приветствует её немного раньше, чем успевает преподнести красный, слегка поблёскивающий микрофон к губам. Зрителю нет дела до этой оплошности, но дамы, сидящие на первых рядах, остро подмечают это, прикрывая губы изящными пальцами в чёрной бархатной или кожаной ткани. В свете блестит кожа шеи — это гримёры придали Хосоку «лоск»; на ней надета тонкая серебряная цепочка, дополняющая образ; под пиджаком проложены прозрачные «нити» наушников.
Хосок чувствует, что люди готовы идти за ним, и представляет первый номер — дуэт сестёр Рассел под живую музыку, написанную Хербетом Спенсером за внушительную сумму «зелёных», и встречает девиц энергичными хлопками (аплодисменты последовали только после него), тем самым запуская беззаботный шум в зрительном зале.
Девушки широко и наигранно улыбаются скорее пустоте, чем зрителю, и становятся в определённые позы, закрыв одной ногой другую. Стучат барабаны для большей намеренной интриги; саксофонист Макс расправляет суженные плечи, готовя себя к дальнейшей игре. Он растерян, уставившись в одну точку на противоположной от сцены стене — там расположена картина Чайльда Гассама, — «Columbus Avenue», — оформленная в бурых, песочных и «ржаво-коричневых» оттенках. На ней изображён городской пейзаж в дождливый день, и Хосок перед гостями вне пьес в шутку зовёт её «гранат», рассказывая, как он выкупил её — подлинник — в Бостоне на барахолке, когда её настоящая цена на то время была около семисот долларов.
Воодушевлённый, но чувствующий волнение, Хосок «растворяется» в тени кулис и спускается в зрительный зал, ближе к Джонни — режиссёру из «Трибюн», не признанному в Вашингтоне, но широко любимому в Виргинии и Иллинойсе. В зале возвышаются отточенные полосы с неброскими декорациями, похожие на уверенные мазки густой масляной краски; сообразуясь с тенденцией к неоклассике и декоративизму, архитекторы всё настойчивее переносят акцент внешней выразительности зданий на железобетонную «одежду» фасада с одновременным усложнением ее рисунка. На столах расположены дорогие, но небольшие бутылочки шампанского и коньяка, такие же неоткупоренные, как в пассажирском самолёте. Таком, как Боинг-707, на рейсе в Чикаго которого Хосок тогда, семь лет назад, за год до визита мамы, растрогался, даже плакал, понимая, что больше он не привязан и не имеет родины.
В зале стоит стойкий запах спирта и пудры. Хосок садится через человека от Джонни и, кратко кивнув тому, наблюдает за хорошо отрепетированными движениями и игривостью сестёр, которых взял совсем бедными выпускницами старшей школы. Порой люди просто не должны иметь детей в смысле своей несостоятельности, подготовки и психики, и сёстры остались одни во всём Иллинойсе за дверью родительского дома. Хосок не мог им отказать, и сейчас сёстры — молодые состоятельные стюардессы, в свободное от работы время показывая представления и живя в «районе стюардесс». Они готовят вечеринку, запасая около сорока неоткупоренных бутылочек алкоголя с самолётов: их попросту возвращают по окончании полёта.
Хосок улыбается сёстрам и огибает взглядом весь зал, «встречаясь» с восторженными глазами парня с «Arriflex» в руках, направленным на сцену. Юноша, несомненно, рассматривает Хосока, приоткрыв небольшие губы, карминные от выпивки, и цепляет внимание неуклонной детской обаятельностью и доверчивостью. В мягкой тени особо плавно растягиваются черты юноши, он мог бы попробовать роль Тони Хоффмана из второй сцены — атлета английской спортивной команды, соперника возлюбленного главной героини.
Юноша, столкнувшись взглядом с Хосоком, чувствует чистое восхищение и старается подражать уверенности и тонкости, изображая некоторую болезненность на лице, якобы увлечённый номером. Играет замкнутого и холодного кинорежиссёра, в свободное время записывающего всякие сценки в собственную коллекцию. Какие дикие глаза, скулы, губы, подрагивающая дорожка кадыка…
Играет лёгкое звучание трубы, перекрывая разговор двух пьющих женщин, у которых поблёскивают камни колье в искусственном жёлтом свете. Юноша, вероятно, без ума от этой мягкой атмосферы, каждый раз отвлекаясь от камеры на притягательного хозяина театра, поочерёдно стучащего мысками ног в начищенных туфлях под такт игривой, порой волнующей мелодии. Но после воздушного ухода длинноногих стюардесс юноша наводит камеру на первый ряд, снимая плавный профиль Хосока.
Тот любит такое внимание, делает вид, будто только сейчас замечает камеру, и улыбается в объектив, наблюдая, как «загораются» глаза парня. Он с лёгкостью подбирается к нему на соседнее кресло, разделённое от другого небольшим столиком, огибая молодого жокея, пришедшего в одиночестве, и подзывает помощника, непринуждённым движением загибая пальцы обращённой вверх ладони.
Хосока забавляет волнение юноши, как тот рефлекторно наводит камеру на сцену и шутливую, неестественную постановку, зазывающую отбросить оружие и «делать любовь». Но даже так Хосок присоединяется к компании юноши и, притом не навязываясь, просит снять Тони крупным планом, его отточенные движения и резкость, с которой расползается брючный костюм на его теле.
Помощник — простой студент юридического факультета — уже знает намерения Хосока, поэтому аккуратно приносит два стакана и коренастую бутылочку виски сорок девятого года. Хосок любезно благодарит помощника и разливает шот, вспоминая, как Тони требовал «gimme a song» перед тем, как получить роль в этой постановке. Её спасает только его низкий голос, как отчасти грубое утробное пение, и сочетание с ласковым, немного капризным голосом его партнёрши только впечатляет и обескураживает зрителя.
— Ты, должно быть, работаешь на Томаса Форда? — спрашивает Хосок, поднимая шот и спокойно дожидаясь, пока юноша оценит ситуацию и повторит его действие. — Это ведь его камера, я не прав?
— О нет, мистер Чон, — роняет юноша мелодичным голосом с еле слышным корейским акцентом. — Это моя кровная, мистер Чон.
Повторение обращения веселит Хосока, он «чокается» с юношей и неспешно выпивает до дна, празднуя открытие нового сезона.
— Впервые в Чикаго..? — ненароком спрашивает он и вращает ладонь по часовой стрелке, тем самым выпрашивая имя этого «кинорежиссёра».
— Чонгук, — быстро роняет тот, и Хосок видит тонкий глянец на его щеках, линии черепа, носу и подбородке.
— Да, конечно, — с такой же эфирностью пристраивается Хосок, снова улыбаясь всё ещё чужому для него человеку. Эта улыбка славно наиграна под настоящую, поэтому сложно понять, действительно ли Хосоку нравится эта компания. — Впервые в Чикаго, Чонгук? — повторяется он.
— Есть такое, — в голосе Чонгука слышен чистый экстаз; он старается говорить громче, достаточно для того, чтобы записать разговор. Но эта запись вряд ли попадёт в газету. — Восхитительный город, просто прекрасный. Совсем не похож на Монтану или Нью-Йорк, как говорят эти самовлюблённые дивы.
— Конечно, думаю, номера за тысячу долларов в пятизвёздочном отеле примерно одинаковы и мало чем отличаются и в Нью-Йорке, и в Монтане, и в Чикаго. Да что там Чикаго — в Иллинойсе и Индиане!
Тони увлекается игрой и чрезмерно драматизирует, подчёркивая каждое слово. Эта оплошность столь же безобидная, что клякса на прописной тетрадке, — она жирная, питает весь лист, но различия в игре Тони и кляксе в том, что он не выдаёт свою ошибку, продолжает петь и примерять маски, лаская слух этим низким тембром.
Голос Хосока звучит в перепонках — это особая речь. Чонгук с тем же уважением смотрит на него, пристально рассматривая лицо человека, в кармане которого триста шестьдесят тысяч долларов в год чистой прибыли, но поведение которого достаточно приземлённое, и его активная позиция внутреннего равновесия равноценна терпению его отца — именно этим Хосок и привлёк Чонгука.
Неторопливо опустошая бутылочку виски, обжигающего горло, за счёт Хосока, они наслаждаются премьерой новых номеров, среди которых плутают певички. И в конце вечера, закрывая театр, Хосок подзывает помощника и выписывает чек на имя Чонгука на сумму двенадцати тысяч долларов, покрывающую покупку «Arriflex» новой модели, только сошедшей с конвейера, и недостающей плёнки.
