Рефлексиóн — yoonmin
3 декабря 2020 г., 18:00
Даже из коридора слышен этот назойливый скрежет маркера, проходящегося по идеально вычищенному зеркалу (лучше, чем в женском) в мужском туалете института. Заворачивая по длинному холлу, проносясь через несколько лестничных пролётов, не встретишь и педагога, чем пользуется Юнги. Он вырисовывает на зеркале свои черты лица и громоздкую надпись «fuck», не заботясь о возможных последствиях. Думает, что педагоги способны только пальчиком пригрозить, и подписывает «o! rul8,2?» достаточно красивым почерком, специально подстроенным под рисунок.
«Агуст Ди», смотрящий на него по ту сторону зеркала, затягивает в себя и отбирает лицо — маску, вылепленную из фаянса, подстраивая под свою грубую, даже аморальную манеру. Начерченное лицо, с которым Юнги медленно меняется местами, дополняет ровная линия, пересекающая правый глаз сверху-вниз, и более острый подбородок. Юнги рассматривает себя, мутным взглядом скользя по мягким, округлённым чертам лица, и ему кажется смешным собственное отражение: он видит в нём что-то странное, безжизненное, что складывается неправильной мозаикой в его голове.
Подобно болезни, в самые глубины мягкого, эластичного мозга проникают одревесневшие корни, мысли о Тони Монтане, всех деньгах человека, продавшего мир. Пускают на самое дно в продолговатых толстых венах, лицом к лицу с Королевой Отвращения. Рассматривая уже заострённое лицо с тонкой молочной кожей и чуть бурыми ранениями на скуле, под глазом и в углу рта, Юнги клянётся скорее зеркалу, чем самому себе и своему отражению, что у него нет ствола, препаратов или пару грамм в карманах.
Должно быть, Юнги нужен такой удобный друг, который бы выслушал его и впустил в своё нутро, мягкое и розовое, мрачные корни и всё отражение Тони Монтаны в Юнги. Но, вероятно, ни его отражение, ни Королева Отвращения не годились бы в правильного слушателя; даже неправильного, чёрт возьми. Даже гордость Юнги не позволит ему кому-то пожаловаться на какую бы то ни было неприятность, будучи тупой и жёсткой, как струна гитары, но при этом слабо натянутой, держа Юнги на сравнительно коротком поводке. Сравнительно с чем? Должно быть, с самими ярыми убеждениями — Юнги не хочет, чёрт возьми, чтобы предлагаемые ему деньги за молчание забрались ему в мозг, сделали его человеком, продавшим мир.
Пошли вы, это последняя песня за этот вечер.
Идеальное лицо — желать его бессмысленно. Его недооценивание, равно как и его переоценивание, несёт в себе элемент искусственности. Стоя у зеркала тет-а-тет, Юнги сложно вести себя естественно, потому что чувство полного уединения теряется в собственных мыслях и уверенности в том, что его записывают на видео. Запишут — рассмотрят переход оттенка лица, — серый к крыльям носа и под глазами, красный — к векам и уголкам рта; заметят раздражение, дрожащие брови, стоит нахмуриться, и все вены на шее и руках, открытых из-под футболки с причудливой надписью «FG».
Больше Юнги походит на часы с незаведённой пружиной: родители не разделяют интересов, обязывая занять место государственного служителя; сверстники — эти мешки с отбросами, занятые сексом в туалетах, выпивкой и гонками — считают, что Юнги нет места в их компании, поэтому тот ищет утешение у более зрелых и взрослых — выпускниках высших учебных, любезно и даже открыто с ним общающихся.
Юнги зачёсывает волосы назад, открывая высокий лоб, и переводит взгляд на брошенный на пол мокрый журнал «Drift», буква «f» которого отзеркалена, а после он сталкивается с небольшой статьёй о новом альбоме 6lack. Рассматривает серьёзное выражение лица темнокожего ребёнка с телом взрослого, сидящего на корточках на жёлтом фоне. Рядом же напечатан более известный альбом, — 6pc Hot Ep, — поверх обложки которого изображён парень, показывающий средний и указательный пальцы и мизинец, и первое, что бросается в глаза, — его толстая бычья шея.
Да, это близко к истине.
Отбросив маркер в сторону первой кабинки, из-за чего может показаться, будто он катится под дверцу, Юнги толкает плечом входную дверь, выплывая из мягкого света. Расшатано плетётся к лестнице, поджав брови. Им движет необъяснимое рвение к музыке и высшему, и, низко и монотонно напевая «Feather», он садится на одну из бетонных ступеней. Ждёт, когда кончится пара, и он мог бы забрать деньги у «паршивца», коллекционирующего женское нижнее бельё. Когда-то побывав у него, Юнги понял, что ему нравятся кружевные тёмно-красные трусики.
Накануне в пятницу вечером Юнги выпил виски, сказал «пока» паршивцу и ещё одному студенту, бодро побрёл в ветхую квартирку, оторванную от родительской за двести сорок километров, почистил зубы и лёг спать. Но из последнего он помнит, как в бар въехала иномарка, разбив витраж и изогнув входные, на вид тяжёлые и массивные двери, спустя только две минуты, как Юнги вышел. Ему не было дело, остались ли паршивец и студент живы, и после пошли слухи, будто Юнги причастен к смерти двоих человек — пары, отмечавшей годовщину.
Это клетка из нержавеющей стали — Юнги хочет выбраться, но общество, сковавшее ему конечности массивными кандалами, считает его мусором, очередным тараканом, несущим одни только заболевания. Юнги остаётся вести борьбу в одиночку — и шишки сыпятся только на него.
Он отрешённо смотрит на улицу, широко простирающуюся из окна — дыры в бетонной стене. В небе витает слабая молочная пелена, подкрашенная в нежно-голубой оттенок. Все сочетания небоскрёбов кажутся красивыми, и они будто упираются в небо, как иголки. Ровная полоса обетованной земли, пронизанная множеством золотистых и белых жирных бликов, протягивается до самих возвышенностей и тонкой границы с небом, как лезвие. Облака — точно пух, под которым млеет светлый дым, затемняющий отдалённую часть города в синий оттенок. Похоже на улицу Роппонги.
Юнги думает, похож ли он на якудзу.
Сеул переполнен неудачниками, и он представляет, как ехал бы разбитый в Тэгу к мамке на колени. Круто? Да ничего подобного. Уедешь в большой город, в кармане — родительский миллион вон и ещё один — твой, сидишь по воскресеньям у стационарного телефона, в остальные дни наблюдаешь поднятие и снятие государственного флага из окна пошарпанной комнатки в облезшем общежитии; любуешься девушками из журналов «Хэйбон панчи», «Санчи» и «Джамп». Несколько сотен студентов выпивают и дрочат в загаженных комнатах. Круто?
Последнее, чего бы Юнги хотел, — проплакаться на коленях матери, размазывая слёзы и слюни. Заглядывая во все уголки сознания, рассматривая там что-то, он не замечает, как за спиной раздаются лёгкие шаги, а позже к нему подсаживается какой-то не особо привычный парень. Непривычный с точки пропорций тела, тем, что он восхваляет женскую красоту вместо того, чтобы унижать её; тратится по пятьдесят долларов почти каждые две недели на какие-то цветы, особо предпочитая лилии, и подчёркивает плавные, как водяная живопись, черты лица и пухлые губы.
Как актёр. Но в жизни не найдётся ни одного актёра, который согласился бы стащить себе лицо (хотя одежду он готов стаскивать сколько угодно, думает Юнги). Такие, как Чимин, — очередной хореограф из соседнего корпуса, — абсолютно убеждены, что вся их игра сосредоточена на лице. Но в его раскрепощённых на сцене движениях есть определённая сила и врождённый магнетизм. Простая снисходительность, расслабленное лицо с прикрытыми веками — таким ходом Чимин завоёвывает публику. Он гипнотически действует на аудиторию, и она смотрит ему в рот, как зачарованная.
Ноги Чимина в каких-то высоких, слегка жёстких от частой носки шерстяных тапочках, закрывающих всю стопу и щиколотки — это отличие танцовщиков, потому что пол в тренинг-зале до ужаса ледяной. Но такие, как Чимин, намеренно сбрасывают тапочки, чувствуя голой кожей пол и сцену — их первую любовь.
Мягкая, как грязь, лень поглощает Чимина, и от холода, ощутимого на открытых участках шеи и вен, открытых из-под рукавов серой кофты, бегут «мурашки». Чимин чувствует, как «вздрагивает» белая футболка, поддетая под расстёгнутой на груди кофтой. Он хотел бы выразиться на испанском, но проблема в том, что он не знает, как будет «мурашки» по-испански.
Юнги безразлично присутствие Чимина, но он думает, что выглядит глупо в таком положении. Случайно касается чужого колена своим. Чимин схож телом с Вэнь-ваном, но Юнги не чувствует какого-то влечения к нему или даже неловкости и волнения в компании практически незнакомого человека. Отбрасывая от маски тень, он не стремится к наилучшему мнению и образу о себе. Плывёт по течению, всё ещё ожидая трель.
— Этот паршивец ушёл ещё после обеда, — роняет Чимин и метко попадает в точку не потому, что он гениальный стрелок, а потому, что велась уплотнённая стрельба.
— Как это — «ушёл»? — Юнги не хочет унижаться перед Чимином, но ему приходится изображать болвана, слепо доверяющему паршивцу. Но он остался только потому, что не хочет возвращаться в квартиру.
— Сказал, что его девчонка «зверски возбуждена», — серьёзно и совершенно спокойно произносит Чимин и прижимается коленом, не видя ничего отталкивающего в Юнги; вернее, в маске «Агуста Ди», неизменно решающего его привычки и образ жизни. — Я не вру.
Юнги начинает ему доверять, практически не имея к этому почвы — Чимин банально подсел к нему и указал на то, что паршивец «кинул» Юнги на деньги.
В Чимине чувствуется какая-то лёгкость и нежелание навязываться. Он осуществляет план создания маски, не решив, каким будет лицо, поэтому она прозрачна, как озёрная вода, и притом гелеобразная и пенистая от близости, внезапной расположенности к себе. Как только Чимин чувствует себя увереннее, он становится безмятежным, коротая время в тишине с оторвой, накануне видящей окровавленные лохмотья тела студента.
Останки того были разбросаны по лестничному пролёту дома, в котором Юнги, по своим же словам, только ночует; по стенам — образец тёмно-красной крови, похожей на уверенные мазки масляной краски. Всё было чёрным от копоти; некоторые ступени раскололись.
— Правда, что паршивец сбросил взрывчатку на того парня? — вдруг спрашивает Чимин, разминая плечи и затёкшие ноги.
Этому способствовал факт того, что паршивец берёт подряды и имеет дело со взрывчаткой. Его начали преследовать, а независимое исследование установило связь между паршивцем и смертью студента в то время, как Юнги был уверен и точно знал, чьих это рук дело. Из-за воспоминаний ему становится стыдно, что он молчит об этом.
— Я не причастен к этому, — резко и холодно режет Юнги. — Хочешь знать, как выглядело его лицо? Лицевая маска отошла от черепа в линии волос; из носа и ушей — этих полуоторванных кусков мяса — текли выделения, как Ниагара. Пахло человеческими отходами.
Юнги говорит правду, понимая, что даже давняя связь с паршивцем в скором времени сведёт его с инвалидным креслом. Он заберёт деньги — пойдёт в участок давать показания относительно связи. Возможно, он ускорит этот процесс.
— Я знаю, что у тебя день рождения, — Чимин кривится от подробностей, поэтому поспешно меняет тему, не готовый к излишнему монологу об останках студента. ОН начинает винить себя, что спросил об этом, ранее думая, что Юнги ответит односложным «да» или «нет». — С днём рождения, приятель. Это странно сидеть имениннику в институте в одиночестве вместо того, чтобы выпивать или… Ну, что там ещё делают?
— А ты только выпиваешь? Знаешь, я бы сыграл на баскетбольной площадке, но только позже, — подчёркивает Юнги и думает, что он поступает предательски и глупо насчёт студента. — Нужно собраться с мыслями.
— Значит, есть планы на вечер.
— Да, пожалуй, забегу в полицейский участок — это будет наилучшим подарком.
