Служу Росавиации — namgi
5 декабря 2020 г., 18:00
Под широкими серебристыми крыльями простирается белый оазис мерцающего снега — «Боинг-747» пересекает Канаду, возвращаясь в аэропорт О’Хара. Красавец самолёт, стоящий порядка шести миллионов долларов, — это достижение прогресса, а его основу составляют, как правило, три вещи: технология, капиталовложения и фундаментальные запросы людей. Лайнер «плывёт» сквозь слабую меловую дымку, в которой редко мелькают прочие воздушные корабли на нижних и верхних эшелонах, проносясь так плавно и ровно, точно птицы. От них остаётся водяной пар, как клочки пены.
Владыка мириад колесниц — первый пилот самолёта — Ким Намджун несколько щурится и начинает снижаться. Он придерживается определённого курса, перед этим умолкнув на середине предложения о баскетболе — мгновенно, словно кто-то нажал кнопку и выключил звук. Его напарник — бывший военный, поступивший на службу в феврале шестьдесят девятого года, то есть ровно два года назад — задористый тридцатипятилетний мужчина с развитой мускулатурой, даже более развитой, чем у Намджуна. Но напарник — только второй пилот, находящийся на своеобразной стажировке.
Разговор ранее, затронувший тему баскетбола, только раззадорил его. Он начал «ощупывать» чужую натуру, даже приплёл семью, наблюдая, как морщинки на лице Намджуна разглаживаются, а этот диалог становится тому приятен. Он с нежностью упомянул возлюбленного, но оборвал разговор, слушаясь диспетчера.
В воздухе начинает греметь — самолёт вдруг затрясло. В его герметически закрытом пространстве звучит стократно усиленный удар грома. Двое пилотов не имеют ни малейшего представления, что, чёрт возьми, происходит: простая зона турбулентности не способна так воздействовать на самолёт; в кабине с такой же лёгкостью, что взмывают птицы в небо, поднимается густое облако пыли; надрывно гудит сигнал бедствия.
Вслед пыли в кабину влетает ледяной воздух, и Намджун ощущает невыносимую боль в барабанных перепонках.
— Какого чёрта происходит?! — достаточно громко восклицает второй пилот, ожидая распоряжение первого.
Намджун тут же сориентировался: он срывает кислородную маску, ранее висевшую на спинке кресла с наружной стороны, похожая на маску бейсбольного вратаря, отработанным движением сбрасывает наушники (притом с такой силой, что отрывает держатель) и включает на большую громкость динамики над головой.
Все эти действия имеют рефлекторный характер: каждый год по несколько раз проводятся своеобразные проверки в тренажёрах на протяжении всего срока службы пилота вплоть до его пенсии. Тренажёры имеются во всех аэродромах всех рейсовых линий; снаружи он выглядит так же, как нос самолёта, отрезанный от фюзеляжа. Внутри он до точности отделан под кабину экипажа. Пилот проводит в нём несколько часов, почти оторванный от реального мира; обстановка имитирует дальний беспосадочный перелёт, поэтому сочетание этих ощущений — не имея контакт с внешним миром, ты обладаешь только техникой и имитацией различных бедствий — холодит кожу. Даже априори невозможное столкновение в воздухе может быть смоделировано.
Напарник натягивает маску резким движением, выключив сигнал тревоги. И вот — перед ними встала дилемма: снижаться постепенно или пикировать?
Пилотам сказано: если самолёт сильно повреждён, пикирование может привести к аварии, в таком случае снижайтесь медленно. Но это чревато опасностями! Но по доносу стюардессы Рассел выяснилось, что произошёл взрыв в хвостовой части, в результате которого пробит фюзеляж, ранены семеро пассажиров и ещё трое погибли. Динамичный взрыв, прогремевший в салоне меньше минуты назад, был мощным, но нанесённые им повреждения ограничились узким участком. Он мог вызвать большие разрушения, необратимый процесс развала лайнера вплоть до того, чтобы тот обрушился на ледяные возвышенности Канады.
В результате взрыва в салоне порождена разгерметизация, тем самым температура может опуститься до минус пятидесяти градусов, и Намджун, стараясь взять контроль и самообладание, при этом не теряя ни минуты, буквально кричит в микрофон, полностью уверенный в своих взглядах:
— Предупредите КПД! Мы пикируем!
Вираж перед пикированием имеет двойную цель: пассажиры и стюардессы будут удержаны на месте с помощью центробежной силы, и он уведёт «Боинг» в сторону от трассы и других лайнеров.
Второй пилот не сомневается в Намджуне, проявив заботу о пассажирах: он щёлкает выключателем над головой, и в салоне выбрасываются кислородные маски и работает подача к ним кислорода.
Намджун переключает радар на семьдесят семь — радарный «SOS» — в то время, как напарник по его приказу просит десять тысяч футов у диспетчера.
— Торонто, милый, если бы эшелоны были свободны, — напевая, бормочет Намджун, начиная неистово нервничать, но не поддаётся обстоятельствам. Он старается не терять самообладания, чувствуя себя должным «United Airlines» и пассажирам, но он боится не справиться, восклицая в голове, как он не готов и не хочет быть в кабине. Конечно, он обманывает самого себя. — Торонто, как бы я хотел показать мужу твои красоты.
Врождённая дикость, поблёскивающая в глазах, делает его безумным в плане речи. Это стремление к лидерству и занятию определённой позиции, более выгодной, благодаря которой последнее слово и решение остаётся за «чёрной овцой» — грандиозной личностью, подающей большие надежды. Она вселяет волнение под череп, балуется с реактивами, поджигая их, и ставит цель избежать их догорания, вновь и вновь подпитывая этот огонь утробного интереса. Второй пилот следует мысли Намджуна, начиная его больше уважать. Внимание диспетчеров сконцентрировано на лайнере «United Airlines», и Намджун хочет облегчить им задачу. Надеется только на себя.
У него возникает странное ощущение, будто его мозг даёт сбой, и он мыслит в двух плоскостях. Как бы не потерять штурвал лайнера; самолёт — плод ума, самопожертвования, многих часов труда, инженерного проектирования и порой даже любви; посадить бы его так, чтобы не разбить эту волевую машину и не доставить излишнюю груду трупов. Намджун внезапно думает, сможет ли он ещё раз в жизни увидеть лицо Юнги — это беззаботное, всегда спокойное лицо, натуру, в которую он смотрится как в водную гладь, не подверженную волнению. Юнги затрагивает всю красоту тела и духовное совершенство, грамотно сочетая это.
— «United Airlines», рейс четыре, эшелоны ниже свободны. Держитесь, мы с вами, — чётко и достаточно уверенно произносит диспетчер Торонто.
На четырнадцати тысячах, решает Намджун, нужно выходить из пике, чтобы перейти в горизонтальный полёт. Он поджимает губы, сдерживаясь, чтобы не бросить штурвал, и красочно представляет Юнги: как бы он сейчас был спокоен с ним, ласкал чужое тело, напевал «Moonchild» собственного написания и постепенно показывал ему мир, как и обещал при повышении на службе.
Термометр показывает минус пять градусов, и в салоне, должно быть, стюардессы вовсю разносят одеяла, если те не затянул поток воздуха.
— «United Airlines», как у вас дела? — снова озвучивает диспетчер, в голосе которого хоть и слышно напряжение, но он прикрывает его расположенностью к себе.
— Вышли из пике, возвращаемся на курс два-семь-ноль. Взрывом повреждён фюзеляж, степень повреждения не выяснена. Пена не требуется. Повторяю: пена не требуется. Запрашиваем погоду, трассу Торонто — аэропорт О’Хара, — решительно докладывает напарник, наблюдая, как уродливо изгибаются брови Намджуна, а сам он сосредоточен на табле.
С торонтского центра начинают поступать сведения: аэропорт Торонто закрыт, потому что все взлётно-посадочные полосы заметены снегом; аэропорт О’Хара готовится принять «Боинг»; подготавливают полосу три-два, левую; видимость — три мили; ветер северо-западный, порывистый, пятнадцать узлов в час.
— «United Airlines», передаём чикагскому КПД. Счастливого пути.
Намджун хочет верить, что диспетчер надеется на удачную посадку. Хочет исполнить долг.
— Ну и фраза, — практически возмущается напарник.
— Прояви немного уважения, — Намджун вдруг подумал: в какой мере он может позволить себе быть профессионально точным и… честным. — И да, знаешь, если не требуется пена — не упоминай о ней. Учение, приятель.
Он, почувствовав спортивный азарт, дважды нажимает кнопку микрофона — «спасибо» по авиационному коду. Намджун воспитал в себе самодисциплину, и она вошла у него в привычку.
***
Растекающийся пряный вкус тела; мёд, обжигающий тонкую молочную кожу. Неприкрытая естественность. Юнги — запертый внутри ребёнок, полностью обладающий истинным лицом, согласующим с по-своему безыскусственным телом. Как дух, отвергающий высшую связь — Юнги изображён Бодхисаттвой в этой тёмной, просторной и холодной спальне, с открытой нежностью и состраданием прижавшим к своей груди Намджуна — первого пилота самолёта, опустившего самолёт в одиннадцать-сорок, как передаёт Джонни из «Трибюн». Намджун исполнил долг, отчитался перед управлением, несколькими репортёрами и только сейчас имеет покой, находясь в руках Юнги — музыканта, дожидавшегося его. Юнги не находил себе места, даже ворвался в аэропорт и почти проник на аэродром О’Хара, как только узнал, что рейс четыре «United Airlines» потерпел ЧП. С трепетом поглаживая затылок Намджуна и редко зарываясь в эти тёмно-русые волосы, плохо вымытые от лака, Юнги ощущает приглушённый запах туалетной воды и насколько он становится безмятежен. Намджун крепко прижался к нему, незадолго до этого переживая, что где-то он повёл себя некомпетентно. Репортёры назвали его властным и притом скромным, опубликовав в статье высказывание: «Говорите, если бы в кабине был не я? Да любой пилот справился бы с этой задачей и, должно быть, даже лучше меня». Он публично поблагодарил стюардесс и второго пилота, поговаривая: «Они, репортëры, затеяли игру в шарады, когда в доме пожар». — Нам нужна три-два… иначе при посадке на два-семь вы будете иметь… разбитую машину и груду трупов, — бормочет Намджун, неосознанно отделяя слова друг от друга и подчёркивая последние. — Я не намерен выливать горючее! В излишне живом и красочном кошмаре, который просматривает Намджун, как плёнку, нужная полоса три-два заблокирована, он не справляется с управлением и практически роняет самолёт в бушующий Атлантический океан, не имея надёжного напарника. Система слишком перегружена, и торонтский центр не успевает перехватить «Боинг» от бостонского. Тень краха преследует лайнер, почти подбрасывает его, весело и задорно визжа, опасно опускает на водную гладь океана и снова взмывает в воздух. Метит в Ниагарский водопад, а может, и в пучину Северного Ледовитого океана. Намджун начинает злиться, и его руки сцеплены в штурвал — в настоящем он сжимает белую, слегка свободную футболку Юнги на спине. Он понимает, что стоит ему разозлиться, как разум вступает в единоборство со звериным началом и побеждает. На приборах нервно мигает и нудно гудит сигнал бедствия. Тень сгущается и пилотирует над самолётом, практически держа на цепи. Этот хаос — лишь относительная вещь, но Намджун уверен, будто он ощущает её на коже, как она леденит кровоток. Его начинает проедать истинный страх. Тень не имеет лица, она с удовольствием играет с лайнером, как ребёнок, подвергшийся безумству с младенчества. В настоящем, Юнги, растерявшись, лишь наблюдает, как начинает трясти Намджуна, брови и лицо того напряжены, мышцы шеи и рук лихорадочно подрагивают. Намджун не может выйти из «битвы всей его жизни, борьбы за жизнь пассажиров (если тех удерживают ремни и центробежная сила)», он цепляется за Юнги, как за спасательный круг, не позволяет и вытянуться, тем самым причиняя дискомфорт. Юнги встревожен состоянием Намджуна, поэтому предпринимает отчаянные попытки разбудить его, вырывая «бэд-трипа». Загорелое лицо Намджуна принимает странный бледный оттенок, а глаза начинают слезиться. Он откровенно признаётся в том, что ему было до ужаса страшно пилотировать «Боингом» во время ЧП, и он рад снова опуститься из невесомости, почти готовый отдавать новый, более трезвый и объективный отчёт. — Всё кончилось, — шёпотом произносит Юнги низким, слегка хриплым голосом, снова убаюкивая Намджуна незатейливым мотивом «Life Goes On».
