Парламент — 2seok
22 декабря 2020 г., 18:00
Лёгким нескончаемым потоком играет запись сонаты №32 в исполнении Вильгельма Бакхауза, выпущенная британской компанией «Декка». Его трактовка, безусловно, образец для подражания, великолепная игра, которой нет равных. Она игривая, незатейливая, в самый раз для того, чтобы расслабить зрителя.
На сцене мягкими, доведёнными до автоматизма движениями влечёт в полудрёму, сладкую негу «куколка» — сестра Рассел, отличающаяся от второй своим вульгарным, раскрепощённым нутром, полным расположенностью к себе. Внимание зрителя кружит «куколке» голову, она так любит его, стараясь завладеть аудиторией. Она одета в тёмно-красное зауженное вечернее платье с полупрозрачными рукавами до локтей и глубоким декольте, плавными линиями, подобно грузинскому кувшину, очерчивающее фигуру и подчёркивающее треугольные чашечки. Рассел ведёт причудливую прямую вдоль предплечья — там искусно наколот китайский дракон, обвивающий тонкую руку.
Зритель погружается в её танец, изучает изгибы тела, источающего особую чувственность. «Куколка» возбуждает интерес к себе, как и нервную систему; она подражает известным актрисам и их мимике.
В это время Хосок готовит новость, ударившую его, как молнией — насквозь. Обжегши виски язык (говорят, до неприличия острый), он внушает себе, будто донести весть — этот смерч, вмиг опустошивший бескрайнюю долину — так же легко, что ребёнку найти рождественские подарки под елью. Весть о смерти президента Кеннеди. Это произошло в двенадцать-тридцать в Далласе, как подсказывает Джонни из «Трибюн», передавая в свой штат. Услышав это, Хосок чувствует электрическое напряжение в воздухе, неисправный кабель в своей голове.
Сейчас он активно ищет правильный подход к огласке своей раскалённой мысли. Донести публике — деревянным куклам, какие делают в провинции Ямагата — такая мелочь, но правда ли? Одной вестью о смерти президента он может разминать внимание зрителя, как глину, сгущать волнение, царящее в воздухе, и — возможно — подвергнуть собственный театр разрушению и хаосу. Но даже так Хосок считает себя должным огласить эту новость.
Был ли Кеннеди хорошим президентом? Ветреный студент, славный парень с мальчишечьей улыбкой, чуть не взорвавший мир. Его приравнивают к десятку лучших президентов США, и Хосок, вспоминая себя юношей, восхваляющим идеи «грязного» Трумэна, уже со скептицизмом относится к рейтингам.
Хосок исподлобья наблюдает за Рассел со стороны и сжимает блестящий красный микрофон, стоя у дверей в фойе. Оповестить зрителя, возможно, подвергнуть свою «семью» волнению… Хосок словно уменьшается в размерах, он напряжён; взгляд выражает враждебность — борьбу с самим собой.
Наряду с умением обострять мысли и чувства требуется ещё и собранность и спокойствие; эти два требования, трудносовместимые в одном человеке, изнуряют нервную систему и приводят к психозу. Допуская этого, такие типы распускаются, становятся мелочными, придирчивыми и часто устраивают «сцены». Хосок боится оказаться вульгарным, несдержанным перед публикой, но и не терпит идею бросаться пылью в глаза. Сейчас он не хочет скрывать волнение, как и то, что ему отчасти страшно не только из-за вести, но и перед зрителем. Он превращается в ребёнка, бегущего сквозь темноту, заткнув уши.
Хосок задирает подбородок — в меру, чтобы показаться уверенным — и не сдерживает строгость, продвигаясь к сцене. Он должен грубо прервать начавшуюся постановку и чётко, не теряя голоса, объявить о смерти президента. Этот процесс затягивается, потому что голос внезапно подводит — Хосок беззвучно репетирует «речь», только раскрывая и поджимая губы и рот. Зритель следит за ним, за решительной фигурой, одетой в тёмно-серый брючный костюм с заострёнными лацканами пиджака.
Хосок ловко взбирается на сцену и просит внимания, удачно попав в момент паузы речи Тони — его первой роли. Он нарочито извиняется перед актёрами, излишне резко приподнимает микрофон к губам, смазанным «мужским» бальзамом, и достаточно громко и даже оглушающе произносит:
— Эта пропасть непреодолима — она невероятна, — издали начинает он, машинально запоминая встревоженность на лицах публики, будто она причастна к этому делу, — и, как бы ни было тяжело сказать, Джона Кеннеди больше с нами нет.
Какой бы то ни было звук в публике мгновенно исчезает; она с недоверием ждёт продолжения, считая, что возглас Хосока — несмешная шутка.
— Он был убит в Далласе в двенадцать-тридцать, то есть тринадцать минут назад, — Хосок намеренно говорит отчётливо и спокойно, избегая активного стремления возбуждать чувства зрителя.
Если в первую минуту Хосок был ошарашен этой вестью, сейчас он понимает, что пули убийцы рикошетом сразили и многих других, в том числе его самого.
Тони Хоффман, которому Хосок незадолго до постановки подарил золотой портсигар — вещь, наиболее желаемую для него, мгновенно выходит из состояния аффекта и нарочно спрашивает, правда ли это, и Хосок, разморённый жгучей, насущной виной, кивает ему.
***
— Таким образом, проблемы, стоявшие перед вице-президентом, не были созданы им самим, — нудно и затяжно ведает какой-то мертвенно бледный мужчина в напыщенном, безвкусном строгом костюме. Перед ним раскидана аудитория, — преимущественно мужчин, — в которой, помимо неловкого кашля и почёсывания, не раздаётся ни звука, даже шёпота. Хосок остро чувствует, что он хотел бы перевоплотиться, наблюдая, как уродливо шевелится долговязый рот мужчины из-под густых усов. Насколько сгущается напряжение, с новой силой приливающее к голове, мысли которой полностью оторваны от реального мира. Хосок неловко оглядывается, подвергая обвинению свою мечту; спрашивает, почему он здесь, живёт и дышит. Он отчасти считает, что это выбор его судьбы: быть здесь юношей, вернуться в родительский дом и снова сбежать, будучи гонимым рамками общества. Не втесался — слишком откровенен. И, вот, пожалуйста — он имеет театр, ранее подыгрывая в неуклюжих сценках на городском стадионе, вечно заброшенном сигаретными окурками. Хосок хорошо понимает, что он ещё не вполне сложившаяся, сырая личность, и при этом своенравная. Но он верит, что двигается правильно, даже если спотыкается и иногда сбивается с пути. В толпе закусывает щёки изнутри, немного выдвигая подбородок, второсортный пилот, скрестив довольно массивные руки на груди форменной рубашки. Он сосредоточен, но не слушает речь, и Хосок замечает, что этот пилот практически такой же, как и он: тот же разрез глаз, правда, более вытянутый и острый, форма головы, нос и подбородок. Глаза удивительно глубокого цвета: намешано множество оттенков, но ни одной тени. Здесь пахнет горелым керосином, смешанным с табачной вонью и винными парами. Большое, освещённое белым искусственным светом помещение — как клетка. Быть бы в Аруанде: алмазный песок, волнующий беззаботный прибой с клочками кипящей пены, мерцающие серебряные звёзды над зеленеющими холмами, много рыбы, куча времени, чтобы только и делать, что мечтать, где никто никуда не спешит, не беспокоится. Там, говорят, тебя ждёт рай. Настоящие дикие оттенки, с каждым сезоном обновляющие краску. Хосок отдаётся потоку своих мыслей, забывает себя, того, кто считал обязанным быть в курсе вещей и событий. Аудитория вокруг него деревянная, будто кругом ночь и Хосок пробуждается от яркого, кислотного сна и не понимает, где настоящая реальность: в его голове или здесь — среди рассеянных мужчин? Где-то из середины толпы глухо щёлкает зажигалка. Хосок оглядывается, замечая серебряный, отточенный портсигар, тонкую самокрутку и очередного мужчину в клетчатом твидовом костюме, закинувшего одну ногу на другую. Прикурив, он задирает подбородок, и выражение его лица, центр которого смещён вниз, и позиция, визуально занимающая куда больше места, источают враждебность, неприязнь к окружающим людям. Но этот мужчина, в чертах которого преобладает нечто корейское и канадское, не похож на человека, готового выплеснуть содержимое стакана в лицо, не похож на человека, прижигающего кожу зажигалкой, не похож на человека, из которого прёт нимфомания. По залу «пробегается» его бесстрастно-холодный взгляд из-под густых уложенных бровей; он гладко выбрит, складывает длинные шишковатые пальцы в пирамиду на коленях и что-то считывает, покусывая самокрутку. Медленно, почти незаметно подрагивают его удивительно пухлые губы. Голова правильной овальной формы; прямой нос, слегка расширяющийся на кончике; не выделяется линия черепа; в электрическом свете мягко поблёскивают небрежно уложенные чёрные, некрашеные волосы; никаких проколов в ушах. Возможно, он подсчитывает траты на удар, какие-то числа, затевая потасовку. Пересекаясь с ним взглядом, Хосок больше хмурится и нервно теребит радужный браслет на запястье заместо часов. Думает, какая же это глупость, прокручивая кислотные зелёные, жёлтые, розовые и голубые бусины и какие-то нанизанные на леску белые кубики, имитирующие надпись «HOPE». Мужчина с долговязым ртом выдвигает достаточно обоснованный и логичный мотив убийства, кишащий различными несостыковками, но Хосок не может как-то опровергнуть или огласить собственную версию: во-первых, он не вникал в это происшествие, поэтому не имеет ни малейшего представления, на что рассчитывал убийца; во-вторых, он занят собственными мыслями о том, кем он стал, на какие жертвы он шёл ради театра и «семьи». Занимает себя образом того напористого, постоянно сомневающегося в себя парня, который не верил, что смог бы выбраться из «гнойного, дерьмового» Кванджу в Чикаго, ведя активную духовную жизнь среди стекла и бетона. Хосок вдруг думает, что есть люди, которые живут прошлым, как тени, а есть такие, кто бегут из настоящего в будущее. На периферии мелькает взгляд тёмных глаз этого мужчины, их проникновенный, даже пугающий блеск — Хосок думает, что эти глаза начнут его преследовать. Это лицо… Лицо, скрытое некой вуалью — настолько тонкой и прозрачной. Этот мужчина, должно быть, опасен, возможно, причастен к какому-то криминалистическому делу. Связан с опиатами и экстази, поставляющимися в клуб «Blue Dragon», находящийся через здание от театра… Мужчина с долговязым ртом приводит в пример какого-то Холмса, растлевавшего женские тела в «Замке», ведёт дискуссию с самим собой и теряется в словах, нервно перелистывая косо распечатанную речь. — Погодите, насколько же это глупо… — только сейчас Хосок замечает, как этот мужчина растерян и неуверен в своих действиях. Его голос становится тусклым, словно он записан на кассету: он неживой и роботизированный. Мужчина утрирует каждый жест, но не подчёркивает ни одно слово, поэтому звучит монотонно. Хосок, напряжённый от тона чужого голоса, мёртвой тишины и своих маниакальных мыслей о причастности того мужчины к продаже наркотиков мягкотелым студентам, снова оглядывается. Его до дрожи пробирает ледяной взгляд из-под округлённого разреза карих глаз, таких же тёмных, как копоть. Но Хосок не может не сказать, что этот мужчина, сочетающий корейское и канадское происхождение (широкоскулый, мягкий в движениях), невероятно красив. А что вообще такое — эта «красота», в чём её ценность?
