Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      В воздух валит что-то жёсткое и твёрдое, как клубы пара от искусственного льда. Вдалеке широко простирается приплюснутая, обетованная лысая улица, на которой гордо упираются в самое небо высотки, с ювелирной точностью и надменной остротой красуясь среди подкрашенного в синюю дымку смога. Вдоль улицы Уэст-Вашингтон рябой цепью ползут более новые, цветастые и усовершенствованные модели легковых; бегло снуют бродячие философы — простой люд, увлечённый и занятый шоу-бизнесом. Из рядом стоящего клуба «Blue Dragon» редко выглядывают головы.       «Как же прекрасно», думает Тэхён, непринуждённым движением щёлкая золотым портсигаром и выуживая тонкую сигарету «Chesterfield», у фильтра украшенную небольшой серебряной короной. Неряшливая сигарета тут же медленно перекатывается из одного уголка рта в другой; Тэхён лениво прикуривает и, вложив простую чёрную зажигалку «Bic» в портсигар, прячет его в задний карман брюк.       Несколько задирая подбородок, Тэхён без всякого интереса рассматривает забитую людьми улицу и признаётся себе, что, должно быть, из-за жары у него останется пятно пота на спине бежевой водолазки. Здесь градусов двадцать пять; раскалённый воздух несёт вовсю скользящие виражами песок и пыль с других улиц.       Люди, бродя из одного угла в другой этого излишне оживлённого, даже пресного района, наслаиваются друг на друга, образуя некую фигуру. И она плоская, как офисный лист, — Тэхён не видит в этих людях ничего привлекательного, и только выходя на сцену он чувствует удовольствие, смотря на чужие лица, ощущает их настроение и страсть вечера.       «Коллеги» Тэхёна — только выпустившиеся студенты — зациклены на выпивке, женщинах, табаке, драках и картёжных играх, и при этом зависимы от внимания и одобрения. Все они читают одинаковые книги, сыплют одинаковыми фразами и восхищаются Колтрейном и Пазолини. Нет, в этом нет ни индивидуальности, ни истинного интереса — студенты лишь придают себе какое бы то ни было лицо.       Сейчас Тэхён лениво смакует горький табак, редко выпуская излишки дыма, и доходит до полной разрухи в голове на пути к тому, чтобы, оставаясь в одном положении возле высоких стеклянных дверей театра, с грохотом врезаться во что-то или даже кого-то.       Фокус «Arriflex» лихорадочно перемещается из одной точки в другую, быстро ползёт к верхушкам точёных небоскрёбов и с такой же резкостью спускается к лицам, проплывающим мимо какого-то эксцентричного парня с зачёсанными назад волосами и хорошо пропорциональным лицом — его центр не смещён вверх или вниз. Голова правильной овальной формы, как и разрез глаз, выразительные скулы, острая линия подбородка. Насколько же этот парень дик! В его красоте — именно красоте — есть нечто такое, что влияет на людей.       Из одной точки в другую — Чонгук ищет материал для коллекции и записи в «Трибюн», ловко скользя вдоль театра, его грациозной, воздушной красоты, будто вылепленной масляной краской, и с дерзостью улыбается прохожим.       В кадр попадает Тэхён со спокойным, расслабленным выражением лица. Чонгук резко нажимает «запись» и рассматривает это широкоскулое лицо, прямой нос, почти не расширяющийся на кончике, аккуратно сложенные губы и натянутую кожу, полную естественным соком и блеском. Будто сошёл с полотна — Тэхён кажется прекрасным уверенным мазком в картине очередного любителя авангарда. Изумительно пропорциональное тело, ладони полностью закрывают лицо, настолько длинные эти тонкие пальцы.       В руках преобладает острое чувство, будто Чонгук изо всех сил рубанул и отсёк от себя что-то живое. Должно быть, этот мужчина, с каким-то облегчением выпускающий дым от сигареты, когда-то был в Аояме или Франции, возможно, вдохновлялся французской культурой и её смелой, откровенной чувственностью. Может быть, он знает многое о сексе. Впечатление остаётся приличное, но, вглядываясь, Чонгук ловит себя на мысли, что именно этого мужчину он должен преподнести вместе с объёмной свежей статьёй о французском искусстве и его жизни. «Француз» возбуждает какие-то чувства, волнение, трепещущее при его виде.       Это выдающееся лицо сочетается с системой проникающих друг в друга стилей, концепций, языков, переплетаются между собой, как впадающие друг в друга потоки.       Тэхён из-под прикрытых век замечает Чонгука, сосредоточенного на объективе, из-за чего вокруг его глаз появляются неглубокие морщинки. Из-под закатанных до локтей рукавов чёрной рубашки, полностью расстёгнутой поверх свободной футболки, выделяются рисунки татуированной руки с причудливыми линиями и небольшим эскизом костлявой кисти, показывающей «козу».       Должно быть, он из тех, кто приезжает в США посмотреть на «Grateful Dead» и страшно жаждет рок-выступлений и фестивалей в стиле хэппенинга. И там, и там бывают обнажённые девушки. Как съёмка в стиле nouvelle vague*. * — новая волна.       Чонгук косо улыбается, всё ещё смотря в наведённый на Тэхёна объектив. Из театра доносится звонкое, высокое звучание фортепиано: неровное, с резкими подскоками, как играют музыканты на уличных выступлениях. Явно не «готовая» музыка. Она непрерывно, бесконечно долго звучит со второго этажа, из окна, выводящего на улицу, без пауз и, можно сказать, почти без эмоций — монотонно, пресно.       «Morning Erection Festival» должны, просто обязаны оценить статью о французском искусстве и этого «француза», курящего возле величавого, широко известного театра во всём Иллинойсе, Индиане, Торонто и Виргинии.       — Простите, — резко окликает Тэхёна Чонгук и смело подходит к нему, слегка преклонив голову. — Я Чонгук, Чон, можете уделить мне несколько минут, пожалуйста?       Тэхён, не подверженный внешним раздражителям, легко соглашается и, направив уголок рта в правую сторону, где держит сигарету, бесшумно сглатывает. Думает, стоит ли надевать перед Чонгуком «маску», не теряя своей силы.       — Что Вы думаете насчёт французского искусства? — Чонгук поначалу ведёт себя близко к профессионализму, но всё же «пробует» Тэхёна на вкус и ощупывает дозволенные границы. — О его авторах?       — Оно, искусство, неугасаемо, — твёрдо роняет Тэхён особо низким, даже утробным голосом, какой бывает в перерывах между репетициями, длящимися порой и круглые сутки. — Возбуждает чувства и нервы. Конечно, его существенная… уникальность — отсутствие стремления к идеалу, в особенности человеческого тела.       — Вы о реализме?       — Конечно, но и фовизм здесь замешан, — усмехается Тэхён и наблюдает, как млеют излишки табачного дыма в воздухе. — На него влияет итальянское искусство, но только поверхностно, я не прав? Это ведь «joie de vivre»*. А эта лёгкость и античная грация! Облегающий приём! Прекрасная сумма качеств и небольших мер. Тонкость вкуса, как думаешь? * — радость жизни.       «Это станет сенсацией», — думает Чонгук, рассматривая хорошо сложенное тело Тэхёна, его неглубокие морщинки и удивительную симметричность.       В речи Тэхёна есть доля сарказма, поэтому он звучит несколько высокомерно. В словах и действиях Чонгука же преобладает грубость и дерзость. Различие между ними только раззадоривает его; с таким актёром, как Тэхён, ему не придётся обегать всю площадку ради четырёх секунд определённого ракурса.       — Но что насчёт «tragédie lyrique»? * Вы уже играли подобную роль? — то, что Чонгук попадает в точку, отнюдь не удивительно: он должен был попасть. * — музыкальная трагедия.       — Хочешь ли ты видеть это излишне самоуверенное лицо в роли Кадма? Или банально наблюдал бы за ним больше часа, возможно, и двух? — Тэхён не воспринимает этот вопрос всерьёз, потому что подобная постановка, должно быть, с треском провалится. — «Погонять бы новую труппу», думает он.       Сейчас он принимает несколько лиц под новым именем, наслаивая их друг на друга. У него много имён — Тэхён и Тони элементарные — и в то же время ни одного. Как одиноко странствующий путник, встречающий и сопровождающий множество людей. Лицо, которое может быть любым, даже прекрасным; публика смотрит на него до того, как он заговорит — это простой опыт.       Начиная с небольших ролей, даже сыграв Марчбенкса в «Кандине», Тэхен стал появляться в столичных газетах. Отсутствие его темперамента, наоборот, не является его недостатком; случайная встреча с Чон Хосоком, находящимся сейчас на балконе и наблюдающим за процессом репетиции, только навела его на широкую славу.       С тридцати четырёх лет Тэхён, ложившись в постель после репетиции, не чувствует ничего иного, кроме явственного желания спать. Ни о каком половом влечении не может быть и речи, исключая периоды, длящиеся каждое лето с неделю, когда Тэхёном движет биологическое начало.       Но сейчас, отдавая несколько предвзятые комментарии о искусстве, Тэхён неожиданно для себя понимает, что возбуждается.       — Знаете, — Чонгук щёлкает кнопкой записи и опускает камеру, вытянувшись, заметно расправив плечи, — я бы снял Вас в кино. Возможно, даже биографическом. Меня, понимаете ли, раздражает, что режиссёры требуют огромные деньги за постановку, а некоторые даже претендуют на долю со сборов. Я хочу поставить этот театр на такие же деловые рельсы, на каких стоят фирмы в Вашингтоне.       «Какая же это глупость», — думает Тэхён, рефлекторно сжимая некоторые мышцы, потому что его заводит этот излишне самоуверенный и амбициозный парень. Он чувствует себя свежим, даже желанным, ещё малоизвестным, будто сбросил с себя десяток лет.       — Это должно быть близкое к эротизму кино, как если бы в нём снималась Брижит Бардо, — Чонгук намеренно делает голос более низким, тем самым располагая к себе. Думает, что Тэхён наверняка знает, может, лично знаком с таким именем, как Брижит Бардо. — Вы меня слышите? Мы назовём его «Le Petite Mort».       Тэхён не сдерживает усмешки, настолько этот парень самонадеян.       «Если это продолжит идти таким чередом, я не смогу сдержаться», вдруг признаётся Тэхён самому себе, чувствуя лёгкое волнение, задерживающееся в области паха.       — Не слишком ли ты жуируешь от этой мысли, Чонгук? — не всерьёз спрашивает Тэхён, резко опустив дальнюю от того руку, и «стреляет» тлеющий окурок в недалеко стоящую урну.       — О, Тони, — Чонгук самозабвенно задирает подбородок и слегка криво улыбается, обнажая аккуратные дёсны, — мы порвём французское кино! Ваше имя, лицо на обложке! Это будет новым временем!