Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Юнги не помнит, когда в последний раз он чувствовал все габариты своего тела и трезво смотрел на мир и его общество, зачастую болтая на каком-то ломаном, по-настоящему отвратительном диалекте сатоори. Он не помнит, когда в последний раз к нему обращались на «вы» и «хён», а родная мать по имени, ранее узнавая издалека. И не потому, что с матерью Юнги не разговаривает уже больше года ровно с того момента, когда он почувствовал себя свободным, сбежав в Сеул.       Рай под кодом «взрослая жизнь» оказался миражом. Столкнувшись с реальной жизнью, сразу видишь, что мало на что способен. Но окрылённый свободой и рвением к лучшей жизни, Юнги отчаянно лезет за черту, подписавшись на какой-то лейбл под псевдонимом «Gloss» и испытывая где-то внутри собственного тела отчуждение между двумя частями внутреннего «я» — обращённой наружу и определяющей его поведение в жизни и той, что предназначена для личного пользования. Но любой кореец, который захочет пересечь линию, — либо мечтатель, либо глупец, и Юнги движет необъяснимое рвение к музыке и чему-то высшему, что заставляет его унижаться перед людьми и загоняться в тупик.       Юнги, со временем научившись отвечать миру и влиянию его общества холодным «мне поебать», всё же кажется, что его легко прогнуть, сломать под неощутимым весом. Видели, как собака бьющую руку лижет? Юнги изображает сильного духом, с которым заводить дискуссии — прямая дорога в неотложку, и его знакомые твердят, говоря о нём: был мягкий, нормальный, хоть и придирчивый парень, а стал людей остерегаться и бросаться на них; его с трудом узнать. Юнги не чувствует безопасность, в которой он может выдохнуть полной грудью, и готовит самого себя ко всем проявлениям взрослой жизни и внутренней войне, ощущая себя слабым.       Сейчас, наблюдая за утренней жизнью Сеула с балкона ветхой квартиры, он берёт во внимание каждую деталь, рассматривает собственные руки и позже себя в отражении зеркала у стены во весь рост — он видит себя уродливым, совсем не тем, кто может влиять на людей, их интересы и взгляды, манипулируя некой харизмой и уверенностью в своих решениях и словах. Для того, чтобы использовать людей, соблюдающих порядок, таких, как родители и бывшие одноклассники Юнги, нужно предстать перед ними человеком, способным разрушить порядок и поджечь дом. Юнги чувствует какую-то клетку в горле, не позволяющую выразить себя, и прутья её толстые — из нержавеющей стали.       Он видит застеленное серым флёром небо, принимая какой-то тёмный, грязный оттенок синего, и ощущает яркий контраст горячей кожи после секса и несильного потока холодного ветра. Сеул становится каким-то серым, даже пепельным, и его укромные уголки время от времени наполняет плотный смог, поглощая улицы, как набегающие волны на берег. Несколькими этажами ниже торопливо возвращается активная, ни на минуту неугасающая беготня, и Юнги хочет от этого спрятаться, забаррикадировав дверь. Например, сломанной гитарой с именем Ханны и низким гостиным столиком из чёрного дерева, на котором с момента заселения пылится пара нотных листов и небольшая стопка из книг Рюноскэ Мураками и Тони Портера.       Бороться со своими страстями, думает Юнги, — нелёгкая работа, и по этому пути нужно двигаться шаг за шагом, надеясь только на себя и каждый раз оглядываясь. Он прикладывает пожелтевшие пальцы к губам, наблюдая, как из подъезда широкими шагами несётся в сторону парковки «левый» мужчина, и прикидывает, что внутри он испытывает настоящий Ад Чосон, ведя борьбу самим с собой. Юнги ненавидит это и ярко представляет, как жадность — его оружие, — лезет в рот.       Юнги, чувствуя отголоски жадности к мирской жизни, медленно переводит взгляд за спину, пытаясь контролировать и доминировать, и понимает, что стоящий вне поля зрения Хосок справился и адаптировался куда лучше.       — Моя нежная девица разбита, — вдруг хрипло роняет Юнги, прищурившись, — иначе я сыграл бы тебе «Say Say Say».       Хосок пытается улыбнуться, но получается это так себе, потому что он чувствует себя некомфортно и грязно. Он в каком-то напряжении окидывает небольшой балкон мутным, практически нечитаемым взглядом и задерживает его на сломанной чёрной гитаре «Yamaha». Дека почти отваливается и покрыта множеством трещин и надписью «оторва», уродливо сделанной белой краской. Хосок красочно представляет, как Юнги в порыве гнева бьёт гитару о пол, ломая ласковую пассию, которую он оберегал больше, чем собственные кости или затылок. А теперь его пассия — его трофей, стоящий возле зеркала с тонким слоем пыли.       Хосок чувствует отчаяние, совершенно не понимая, что стоит ожидать от Юнги, и как предугадать его действия.       — Любитель? — осторожно спрашивает он, и в его голосе проскакивает издёвка.       — М? Я гитарист в рок-ансамбле, — негромко, даже монотонно поясняет Юнги, вытянув руки, которыми он опирается на перила балкона, — в репертуаре и приоритете которого Запад, да, — ухмыляется он.       Потеря сознания кажется недоступной милостью. Юнги видит себя со стороны и никак не может привыкнуть к «обществу взрослых», о котором он мечтал с малых лет, но сейчас представляет его лишь искривлённым пространством. И чем дольше он отвергает такую жизнь, тем больше его зовут в своего рода секты, побуждая следовать за якудзей, — гуру, — и принять Ваджраяну во имя спасения.       Хосок видит каждую мысль, проскакивающую на его лице, и чувствует лёгкий холод в ногах, почёсывая предплечье. Его выражение лица неясное, и синеватый свет с балкона широкими и ровными мазками обхватывает каждую его черту, каждый изгиб, особенно затемняя линию подбородка и связки шеи. Юнги нравится.       — У меня есть хороший знакомый, — Хосоку кажется, что он уже видел играющего Юнги в каком-то подпольном баре, где отдыхал с парнем с псевдонимом «V» и его вызывающим поведением, чем порой привлекает внимание больше, нежели отталкивает, — скрипач, поёт, вообще классный парень. Голос неплохой, девчонки говорят, мол, бархатный. Ну, тут они правы.       Юнги видит Хосока каким-то смятённым, найдя в нём что-то бессмысленное, поэтому пробиться внутрь его «коры» и понять эту бессмысленность не так просто. Смотришь, что же в нём такое, — всё очень позитивно. А позитивность внушает спокойствие, но стоит начать выяснять, какой это понятие формы, разобраться как следует не получается.       — Этот, который со скрипкой разговаривает?       — Ну да, — усмехается Хосок и вытягивает узловатые ноги, сидя на низком матрасе, с которого свалилась часть одеяла, — он недавно набросился на неё и так яро, что ли, выпалил: знаете что, скрипка? я тоже, вот, ору — а доказать ничего умею, — смеётся он. — Фрик, правда?       Лицо Юнги трогает лёгкая усмешка, и он пятит взгляд в сторону, прикрывая рот большой ладонью с красивыми длинными пальцами.       — А что сделал бы ты, когда от игры сдают нервы? Или когда даже струны никак не можешь настроить?       Хосок снова останавливает на нём пустой взгляд, будто смотрит сквозь пальцы, и его слабая улыбка становится шире.       — Не знаю, — он шумно выдыхает, и Юнги готов поклясться, что ощущает на себе каждый его вздох, — разбил бы.       — А потом страдал, потому что вещь не из дешёвых, и ты драл за неё как конченный.       Юнги пристально наблюдает за каждым изменением вида района Хондэ, чувствуя, как мелко подрагивают конечности от усилившегося ветра. В голову — эту пропасть — невольно заползают совершенно случайные, порой абсурдные и абстрактные мысли о том, что будет дальше, и Юнги отчаянно воображает, как он цепляется за одну свою мечту, унижаясь в глазах общества.       А после непроизвольно лезет картина обнажённого Хосока, широко открывающего рот и нервно глотающего. И чем больше Юнги пытается воссоздать этот момент, — кадр, — тем больше обостряется половое возбуждение и фантазия. Он видит Хосока к себе задом, несильно выгибающего позвоночник, его сильные ноги, обмякшие руки с небольшими ладонями, которые цепляются за простынь, и широкую грудь, слабо высеченную парой укусов. Вспоминая это, Юнги не контролирует ухмылку и не замечает, что Хосок стоит возле косяка в одном нижнем белье.       — Это, — приглушённо бросает тот, — я высоты боюсь. Почти любой. Вот не могу заставить себя не думать о том, как вот-вот упаду.       — А? Высоты? — «просыпается» Юнги и смотрит прямо на Хосока, понимая, что он потерял суть разговора. — А я жизни, людей, в общем.       — Боишься нападения, что ли?       — Отчасти.       Хосок поглядывает как-то необоснованно ласково, и от этого Юнги становится не по себе.       — Я представлял взрослую жизнь совсем по-другому: вот, полдня играю и учусь, вечером посиживаю в каком бы то ни было окружении, ночью — как получится, — сознаётся он, чувствуя себя через мгновение спокойнее.       Хосок тянет уголок рта и внимательно слушает, понимая, что ему нравится наблюдать за всяческими проявлениями самокопания у ближайших к нему людей.        — Ты когда-нибудь видел дворового мальчишку с ужасным поведением, в рванье, но тем не менее с неплохой успеваемостью в лейбле столицы? Я понятия не имел, что меня ждёт, но нет, блять, погнался за свободой и сбежал из дома! — Юнги пытается говорить размеренно, но повышает голос, не контролируя это. — И, вот, пожалуйста, — я боюсь из квартиры и студии выйти, здесь — сломанная гитара, — произнеся это, он несильно пинает «Ханну», отчего та с шумом и отчётливым треском падает на грязный от бычков и обуви пол, — а соседи считают, что я умер неделю назад. Серьёзно!       — Несладко, да…       Юнги кажется, что Хосок его не понимает, и его это отчасти злит.       — А у тебя-то что? — ради приличия интересуется он и чувствует какие-то нитки в горле от того, что он хочет высказаться ещё.       — Я вообще из Кванджу и из дома не сбегал, конечно, но в Сеуле нашёл место в танцевальной группе, — Хосок опускает подбородок и сглатывает, боясь того, что его голос задрожит, — «Neuron». Как только въехал в квартиру… съёмную, конечно, начал видеть, что вот — мир странный. Ребёнком этого не понимаешь. Едешь слабым в общество сильных и чувствуешь всем телом, что это общество состоит в основном из таких, как Какуэя Танаки. Я правильно понимаю?       — Именно так, — импульсивно подтверждает Юнги, развернувшись к Хосоку лицом только потому, что он ему интересен, — и люди твердят тебе следовать либо за ними, либо за каким-то зовом сердца. Нет, ну ты можешь в это поверить? Говорят: здесь — правильно, там — ошибочно, поэтому не выбивайся.       — Животные…       — Люди — конченные существа, — в полный голос твёрдо озвучивает Юнги и наблюдает, как загорается огонёк в глазах Хосока. — Нет, может, моё отношение к этому изменится, если я найду в этом что-то прекрасное, что, блять, душу возвышает. Слышишь? Душу!       Юнги кажется бессмысленной, пустой личностью, но стоит углубиться в его проблему, — проблему контроля и настоящего, — и понимаешь, что люди от этого страдают, страдают — идут убивать. Но какой бы пустой личностью Юнги не был, Хосок не может отвести от него взгляд и чувствует всем телом долбящую дрожь от потока холодного ветра.       — Про «не выбивайся», — более спокойно проговаривает Юнги после недолгой паузы, которую взял для того, чтобы оценить ситуацию и продолжить свою мысль, — люди ведь все разные. Есть такие, которые со всем согласны, что им не скажи — на них и ориентируется общество. Но многие думают по-своему и действуют соответствующе. Их общество начисто игнорирует.       — Не прямо игнорирует, — не соглашается Хосок, вслушиваясь в собственный голос, — это сложная тема. Когда-то писали, что общество с этим борется. Конечно, всё должно быть в пределах разумного. Или, быть может, общество ставит действительно одарённых, что ли, поодаль — в тень, ориентируясь на тех, кто палку перегнул?       — Ну, игнорируют, говорю же.       Хосок отчего усмехается, думая, что он не способен изложить свою мысль так, как бы он хотел, поэтому получается нечто сумбурное, и он думает, что унижается в глазах Юнги. Тот замечает, как гаснет огонёк в его глазах, и покусывает нижнюю губу, пытаясь сориентироваться.       — Думаешь, ты в тени? Не удивлюсь, если мы столкнёмся в одной компании.       И они расходятся, так и не поняв друг друга.