Нон Винтаж — 2seok
31 декабря 2020 г., 18:00
Плотной, пуленепробиваемой стеной, плесневеющей по углам, вокруг стоит гулкий шум, звонкий, отдающий в самый мозг смех, наигранные речи и треск и перезвон стекла. Стоит бокалам соприкоснуться, расплывается приятный мелодичный звон. Здесь нет жизни в обыкновенном её понимании, лишь умело разыгранный спектакль, копирующий обыденность, какие устраивают в средних школах этого сжатого, гремящего по всей Америке Чикаго.
Происходящее здесь, в громоздком театре, обтянутом чёрным мрамором и тёмно-красным интерьером, в котором преобладают железо и тёмное дерево, кажется серой и неприметной фигурой, вылепленной из множества силуэтов, но не имеющей ни одного лица. Неестественные голоса, оглушающие Сокджина, становятся неразборчивыми, пресными и плоскими, будто начерченные на картоне. Никакого объёма. «Горящие» глаза людей, одетых в вечерние платья и смокинги, не выражают никакого удовольствия от пребывания в этом театре и какой бы ни то было заинтересованности в картине вокруг них.
Их шутки, излюбленные словечки, произнесённые здесь, мотивы песенок, что они мурчат себе под нос, — всё это осело в фойе странной призрачной пылью, которую зачем-то различают глаза Сокджина.
Люди, подвергшиеся анализу с его стороны, лишь придают себе форму, растворяясь друг в друге точно пена, тающая в озёрной воде.
И при этом в них есть особенная красота и отточенность, как бы независимая от них самих. Как призрачная тень, придающая им сочный, колоритный образ. Сокджина окружают люди, склонные к самолюбию и формальным жестам и движениям, имеющим лишь рефлекторный, как в танце, характер. Голова не думает, а тело помнит.
«Каждый здесь — вторая Сиддонс, возможно, больше, чем Эллен Терри», — подмечает Сокджин, лениво выпивая бренди «Лепанто», налитый в стакан лишь на два пальца.
Он не заинтересован ни в бурном обсуждении премьер, ни в элегантных женщинах, непринуждённо вальсирующих с бокалами в руках, обтянутых бархатными перчатками.
«Будет множество приёмов, таких же однотипных, что номера гостиниц в Чайна-тауне», — Сокджин равнодушно огибает фойе, наполненное запахами алкоголя и духов, каждый раз рассматривая хозяина театра с ног до головы.
Внутри Хосока какой-то раздражитель — он возбуждает психику каждого, с кем он рядом. Его обжигающее воздействие давит на грудь, согревает всё тело, как то самое бренди, и лишь создаёт образ его досягаемости и глубины чувств. Множество граней его натуры переплетаются между собой, расширяясь, и становится непонятно, где он сам, — хозяин театра, — а где разжигающий какие-то чувства образ.
Сокджин будто болтается в невесомости и подходит к углу фойе, чтобы налить «Лепанто» или какой-нибудь ром. Но он не успевает и занести руку, чтобы взять вздутую, плотную бутылочку рома, как её перехватывает чья-то узловатая тонкая рука в слегка оттянутом рукаве чёрного пиджака с золотистыми крупными кнопками. Сокджин мимолётно поднимает глаза и сталкивается взглядом с Хосоком, с особым темпераментом будоражащим мягкую от алкоголя психику.
«Да я выпил два стакана», — замечает Сокджин и рассматривает чужое тело, тонкая медовая кожа которого скрыта под костюмом и шёлковой рубашкой со странным зелёно-бежевым рисунком, точно с полотна Тоси Ёсида. Сокджин бы не назвал картину шедевром, но одни её размеры внушали чувства, близкие к благоговению. Странное дело, подчеркнул он.
— Я налью, не возражаете, мистер Ким? — отчего-то утробно произносит Хосок, спокойно втягивая воздух после продолжительного шумного обсуждения «взлетевшей» в телевидение и газеты постановки. — Чувствуете себя оторвой, иностранцем?
— Неужели это так заметно? — роняет Сокджин, в речи которого преобладает канадский акцент.
В стакан стремительно льётся бурый ром, кристальный в искусственном бледно-жёлтом свете. Хосок рефлекторно наливает половину стакана и, приподняв руку с наполненным бокалом, ставит бутылочку на стойку.
— Я даю вам слово, мистер Ким, лет через пятьдесят, когда перестанут ходить длинноволосые хиппи и кричать «peace», умрёт рок-н-ролл, а во Франции сгорит античная культура, мир будет помешан на Корее, я так считаю, — честно, но с неразборчивой лёгкостью произносит Хосок, заметно расслабляя голос и плечи, из-за чего кажется глубоким и совершенно естественным.
— Он станет искусственным, — скорее утверждает, чем предполагает Сокджин и чокается с Хосоком, надеясь на обратную поддержку.
Хосок не может как-то развить этот диалог и медленно выпивает только половину содержимого, поджимая небольшие аккуратные губы. Может показаться, будто он только делает вид, что понимает Сокджина, — защитная позиция, которой он придерживается во время обсуждения иностранцев и Востока. Гости уверены, что он — простой выходец из Кореи и, помимо национальности, родителей и инициалов, не имеет ничего общего с Востоком.
Только сейчас Сокджин замечает, что Хосок непривычно выше, и смотрит вниз, огибая длинные ноги: тот стоит на высоких толстых каблуках, напоминающих женские. Насколько эксцентричен этот мужчина! Встать на каблуки при своей безупречной репутации!
Собственно, почему бы и нет?
Хосок — это бесподобное тело. Фатально девственно-дикая, страшно возбуждающая красота. Изумительная линия бёдер, суженные плечи, пьянящие габариты, запах тела, смешанный с алкоголем, одеколоном и лосьоном. В этот момент желание захлёстывает Сокджина с такой силой, что пальцы начинают дрожать. Яркие образы, сочный язык, саркастический взгляд на мир — Хосок — самый настоящий из всех, кто только встречался на пути Сокджина. Он ужасно хочет сделать его своим.
Он представляет, как бы ласкал это малогабаритное, по-своему изящное гибкое тело, слегка прикусывая атласную золотистую кожу; причудливыми линиями огибал силуэт и восхищался этими пропорциями. Но Хосок не так хрупок, как кажется, знает Сокджин. Жадно представляет, как бы Хосок перебирал его спутанные тёмные волосы, сейчас намеренно выглядящие мокрыми от геля, кусал налитые кровью губы, впивался в подбородок и ключицы. Как бы резко возвышался над чужим телом, решительно задирая подбородок, волевой фигурой, уже не контролирующей себя от возбуждения.
Сейчас Сокджин «превращается» в уродливую рептилию, чей биологический вид мутировал не в ту сторону слишком долго, чтобы меняться обратно. Не похож ли он на отвратительного импотента, способного лишь на красивые слова о половом влечении?
Хосок в это время красиво потягивается, задирая голову и подтягивая верхнюю губу, покрасневшую от слизывания остатков алкоголя, и плечи, округлённые в этом качественно сшитом пиджаке.
— Знаете, мистер Ким, я хотел бы расслабиться, — вдруг роняет Хосок всё тем же безразличным тоном, но в его глазах разгорается нечто вроде интереса скорее к чужому телу, чем человеку. Сокджин думает, что знает, чем заинтересовать его ещё больше. — Не то чтобы девочки или химия… Скорее истинное удовольствие от своего сознания. Я бы назвал это разговором со своей тенью.
Всё это сильно смахивает на какую-то пародию, будто и Хосок, и Сокджин старательно разыгрывают заданные роли. Сокджин внезапно смотрит на Хосока каким-то яростным взглядом исподлобья, сдерживая себя, чтобы не наброситься на чужое тело и не закричать, прося, чтобы Хосок отбросил эту фарфоровую маску с плохо изображённым безразличием. Он кричит в своё же сознание, что не потерпит подобных игр в свой адрес. Насколько же он становится легкомысленным и распущенным! Сейчас он преследует только одну цель — заполучить это тело на одну ночь.
Цепляясь за чужие химеры, Сокджин чувствует сухость во рту, будто он наглотался мотыля, и особенно сильный эмоциональный подъём. Думает, что уже тысячу лет не хотел кого-то так же сильно и страстно.
***
Медленными, естественными движениями Сокджин снимает порядком надоевший пиджак, сжимая достаточно жёсткие заострённые лацканы. Он обнажает в лёгком холоде и трепете собственных рук мягкие, причудливые линии шеи и плеч и затемнённые подрагивающие ключицы. Кажется, что вдруг сужается поле зрения; расширяется «слепая зона», в которой тает всё, что окружает объёмную постель, пахнущую лосьоном для тела и, неожиданно, латексом. Расслабленное лицо Хосока с прикрытыми веками источает неподдельное желание к тому, что только происходит с ним и его телом. Прекрасный трепет в груди — это идиллия! Сокджин, только раздевая Хосока, нежно касается его мышц, неширокую спину, остро выраженные ключицы, кожа на которых начинает блестеть. Сокджин, как бы эгоистично это не звучало, старается заставить его принять себя, чтобы Хосок был его. Не может его не хотеть, и в висках от этого страшно пульсирует. Сокджин резким движением откидывает пиджак и, наслаждаясь процессом, расстёгивает пуговицы рубашки. Подмечает, насколько это похоже на религиозную церемонию. Обнажает грудь, замечает, как она со временем уже достаточно часто поднимается, обводит взглядом аккуратные, совсем небольшие соски, в электрическом свете выглядящие странно тёмными и твёрдыми. Рассматривает мягкую волну рёбер, перетекающую в живот и пах. Грубо скинув рубашку с тела Хосока, Сокджин жадно водит максимально вытянутыми ладонями вдоль боков, намеренно затрагивая бёдра. Сочно, с пряным вкусом. Время выгибается из своих форм, и Сокджин выгибается из своих форм вслед за ним. Будто он отсоединяет себя от внешнего мира: он потерял связь с миром — мир потерял связь с ним. Он старается идти за ощущением, отдавшись ему, и наслаждается Хосоком, чужим телом и воздухом, накалившимся между ними. Лениво притрагивается к вставшим соскам, слегка сжимает и крутит между подрагивающими пальцами. Сокджин прижимает Хосока к себе, чувствуя, насколько они близки к очерченной границе. Хосок касается губами, обкусанными до мягкой плоти, к тонкой коже вытянутой шеи, ощущая трепет, полностью обнажённый перед Сокджином. Думает, что сойдёт с ума, огибая нежными, небольшими ладонями, чуть влажными от пота, приятные выпуклости и сгибы локтей. Смотрит, есть ли следы от шприцов. «О нет, милый, — хочет сказать Сокджин мягким, даже интимным шёпотом, но голос его вдруг подводит, и он воздерживается, — я и не подумаю пичкать своё тело психотропами». Хосок целует его под подбородком, почти затрагивая мочку уха, ближе к углу черепа. Жгуче касается, чувствуя, как приливает кровь к члену и щекам. Его немного узловатые пальцы обвивают затылок Сокджина, несколько притягивая к себе. Такой желанный, такой податливый! Взбрело же кому-то в голову придумать чистейшей, абсолютной Концепции прелюдии такую нелепую форму! Для Идеальной Концепции Сокджина это слишком непредсказуемо и непрактично. Но какое удовольствие в закономерности ласки партнёра? И к чему тогда ведёт близость? Гораздо честнее нырнуть в объятья и ласкать тело Хосока. Задержав дыхание, опуститься на самую глубину его психики и горячей чувствительности, то, как реагирует его тело на прикосновения. Это должна быть страсть, вожделение чужого тела, его притягательности и пряного вкуса, но истинный страх охватывает и тормозит Сокджина, как тросом, медленно оттягивая назад. Сейчас становится главным не «быть», а «не быть» — Сокджин ныряет в чувства и тело Хосока, опуская голову и проводя влажную дорожку, похожую на полосы картины «Burnt Umber and Ultramarine», острым языком. «Нет, он не станет сравнивать меня с картиной, чёрт возьми, — думает Сокджин, сильнее осуществляя нажим и снимая брюки с ужасно худых, но при этом сильных, красивых ног Хосока. Как куколка. Куколка с набухшим членом. — Какая же это глупость!» Он отчасти властно и требовательно целует Хосока, прикусывает полную нижнюю губу и оттягивает её, цепляя жёсткую резинку нижнего белья. Хосок перестаёт понимать, кто он на самом деле: где ещё он настоящий, а где его персонаж. Как будто исчезает граница между собой и собственной тенью. Становится очень страшно. Тело Хосока всё ещё напряжено, и он поджимает пальцы ног, освобождая их от брюк, потому что язык Сокджина ошпарено отдаёт в пах. Член уже твёрдый от возбуждения, в кипяток которого он окунается с головой. Хосок ломается перед тем, чтобы остановить Сокджина и раздеть его, но позволяет скорее биологическому началу, чем себе, сделать это, отдаваясь ему. Вглядываясь в глаза Сокджина, источающие желание чувств и эмоций, которые тот возбуждает своими тягучими, даже гибкими движениями, Хосока прошибает насквозь, как электричеством: он чувствует покалывание в ногах, быстро сменяющееся какой-то тупой волной. Хосок запоминает это ощущение. Он начинает раздевать Сокджина с большой деликатностью, казалось, совсем ему несвойственной, и слышит шёпот: «Нам будет хорошо… наслаждайся своим сознанием… нам будет хорошо, ведь ты хочешь моей страсти, ты хочешь меня всё время». Глотая запах Хосока, сплетённый с его собственным, Сокджин лишь сильнее осуществляет нажим.***
— Послушай меня, — вдруг оживлённо одёргивает Сокджина Хосок и, ставя предплечье на обнажённую грудь того, нависает над ним, — давай по порядку. В чём дело? Он изображает понимающего и только наблюдает за Сокджином, каждым его плавным движением, в особенности подрагивающей натянутой шеи, губ и ресниц. Сногсшибательный вид, думает Хосок. — Я здесь — чужеродное тело, всё слишком просто, — усмехается Сокджин, ведя какую-то карикатуру на голой спине Хосока и очерчивая неразборчивый, похожий на детище фовизма рисунок. — Ни Чикаго, ни Сеулу, ни этой повседневности я не принадлежу. Ошибусь один раз — и мне крышка: все вокруг поймут, что я «инопланетянин», с Луны. Все тут же окружат меня и тычут: «ТЫ НЕ ТАКОЙ! НЕТАКОЙ-НЕТАКОЙ-НЕТАКОЙ!!!» Психоделика, Хосок. В сознании Хосока всплывают множество похожих картин, и ему отчётливо кажется, будто он сопереживает Сокджину, потому что сталкивался с подобным… мусором. «Да, мусор, — утверждает он. — Мусор! Хлам!» — Точно странствующий космический спутник, летящий по хаотичной траектории, пока не столкнётся с другим космическим мусором, — сравнивает Хосок, чем даже забавляет Сокджина. — Эй, возвращайся к себе на Луну! Между ними устанавливается взаимопонимание, и Сокджин, мимолётно коснувшись губ Хосока своими, наслаждается этим нависшим над ним телом, вкушая его запах, смешанный с потом. Он считает, что уже достаточно трезв, чтобы получать удовольствие от чужих губ и кожи, чем помнить её размытой, с запахом алкоголя и табачной вони. — И ещё, — несмело роняет Хосок более тихим мелодичным голосом, — о криминале… — О нет, Хосок, — резко прерывает его Сокджин, отчего-то дёрнув бровями, — только не об этой теме. Я понимаю, интерес, но тебе не стоит влезать в эту пучину. — Я хочу сказать, что ты ведь не обязан поставлять экстази в клуб. В голосе и мимике Хосока нет пренебрежения или осуждения, он хочет предложить Сокджину место в театре под чужим именем, но пугается собственной идеи. — Хосок, прошу, только не об этом, — настаивает Сокджин так же твёрдо, что Хосок сжимает мышцы рук и лица, — но, пожалуйста, крой жизнь по своим размерам, не так, как вышло у меня. — Мы ведь ещё столкнёмся, не так ли? — Конечно, — и всё-таки смешно обходится с ними «судьба», думает Сокджин. — Понимаешь… The China doll down in old Hong Kong waits for my return. «Мерзавец, фраза ещё непоставленной пьесы, — не всерьёз думает Хосок, не смея врать самому себе, — и как красиво он её использует…»***
Сокджин, лениво поправляя из раза в раз залаченные назад волосы, буквально хватает набитую спортивную сумку и, проходя на посадку белоснежного красавца «Боинг-747», мелькает в отражении стеклянного телескопического трапа, одетый в безупречный твидовый костюм и чёрное зимнее пальто. «Ты слишком самоуверен, Хосок», — думает он, наблюдая из иллюминатора за снующими огнями аэродрома. Сокджин наслаждается воспоминаниями, прокручивая в руке атомайзер с одеколоном Хосока, и представляет себя одиноко странствующим спутником, ещё не столкнувшимся с космическим мусором.
