Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Под пальцами скользят металлические, до ужаса ледяные струны новенькой бас-гитары «Yamaha», только сошедшей с конвейера. Огибая касаниями блестящую, ровную, как офисный лист, и при этом объёмную деку, Чонгук с непривычки режет огрубевшие пальцы и судорожно прикладывает их к потёртым джинсам. Бас-гитара, появившаяся на его коленях в один из февральских ночей, раскачивается от резкого движения рукой. Чонгук ласково обращается с ней, старается прочувствовать её: вес, каждую натянутую струну, габариты и утробное звучание, на какое только способны его пальцы. Но он не принимает особых усилий, поэтому может показаться, будто он не знает мелодии, а даже если знает — не попадает в ритм.       Совершенно беззаботная игра.       Чонгук чувствует себя иностранцем в этой просторной, намертво заколоченной и почти изолированной от внешнего мира студии, напичканной камерами. Его родители вдалбливали в голову постоянно, с самого раннего детства: «Ты здесь иностранец». Чонгук начал внушать себе: «Ты сильный, сильнее этих неудачников». Он не пытался как-то понять, почему люди слабее его, поэтому по большей части избегал их окружения. Как и сейчас, запираясь от общества, потому что его взгляды на жизнь тверды, непоколебимы, и ни один человек не указывал, что вот — где-то он лицемерен и глуп.       Жизнь лихо течёт мимо него, оглушая, будто звукоизолирующей ватой: Чонгук слышит чужую речь в фойе, какие-то знакомые произношения, но не вникает в суть, будто только делает вид, что понимает незамысловатое звучание даже простых слов.       Как на глубине: какие-то неразборчивые бесстрастные колебания, то крепчающие, то угасающие. Все вмиг рождающиеся звуки вне пределов студии стекают в какую-то пропасть, буквально «не слышащую», абсолютно глухую зону.       То есть Чонгук чувствует: мир вокруг продолжает вращаться. Кожей ощущает, но это не вызывает у него ни малейшего интереса. Проходит время, убегают, возвращаются и появляются люди — они меняются, причём кардинально, но Чонгук не заинтересован в жизни ни одного старого или нового знакомого. Он считает, что рано или поздно распрощается с каждым, в одно мгновение. Так же резко и быстро, что убегающий сквозь пальцы песок. Подобно ребёнку «поколения «Ни-ни».       Честно, Чонгук не раз ловил себя на мысли, что он переводит всю свою жизнь на сплошное дерьмо — и пребывание в уже порядком нашумевшей, всё ещё гремящей в Сеуле рок-группе он считает только развлечением и отдыхом… от себя самого же. Чонгук как бы раздваивается, выходя из своей эластичной, гнущейся в различные стороны формы. Казалось, врождённая «двойственность» должна была с возрастом развеяться, как молочный дым на рассвете. Чонгук думает, что он мог быть в процветающем на Западе лейбле или кинематографической компании, возможно, поступил бы в куда лучший и престижный институт. Поступил бы, не будь студенческих волнений и баррикад.       Но, спрашивается, а смог бы? Если собственный голос, записанный на магнитофонную ленту, получается чужим, что говорить о своей уверенности и образах, которые чрезмерно активно рисует мозг, извращая натуру, как ему вздумается? Чонгук, попробовав взрослую жизнь на вкус, о какой мечтал со средней школы, понял, что мало на что может повлиять, и все грандиозные планы, как только начинаешь их осуществлять, оказываются лишь неумелой пародией.       Что бы ни произошло, Чонгук постоянно возвращается к себе, блокируя «дверь», но не приходит к саморазрушению или какому-то пути. Он считает, что знает, куда ему пойти в случае чего: например, отчисления из института или ухода из группы «Old Hong Kong».       Юнги прекрасно понимает, о чём только говорит Чонгук. А всё потому, что в жизни ему хватает царапин, вот, даже значок с Китом Харингом нацепил.       Думаешь, как это клёво: разрушать себя. Но, бегло анализируя, понимаешь: да нихрена подобного! Последствия ужасные, колоссальные!       И Чонгук думает, что не поведётся на эту чушь, — саморазрушение, — воспевая о наслаждении, всех высоких чувствах, поставив себе своеобразную цель получать истинное удовольствие от времени, утекающего сквозь пальцы. Подбирая правильные шаги, как в танце, изображать из себя волнующегося об учёбе студента, устраивающего баррикады, и чувствовать тонкие струны гитары, низкое и утробное звучание и чужие тела, мимолётно сменяющие друг друга. В этом нет ни смысла, ни вкуса. Возможно, это имеет негативные последствия.       Чонгук окружил себя хламом, подогнал его половчее к реальности и к себе и слепил из этих посредственных ценностей, видоизменяя их, новую реальность. И в звучании, с самого начала этого пути, начали происходить сбои, как в больном сердце.       Сейчас Чонгук «возвращает рукам былую упругость», играя что-то из «Coelacanth». Жалобное, ещё не «готовое» звучание — Чонгук торопится, часто путает аккорды и режет пальцы, стараясь быть нежным с гитарой, как с чужим телом, согласуя с её формами и грубостью тональности. «Лишь бы не начать разговаривать с ней, — думает Чонгук, не понимания, действительно ли его пугает собственное отношение к гитаре, — ну и муть».       Кожа на пальцах похожа на кусок наждачной бумаги, она начинает кровоточить, и кровь стекает на старые джинсы. Чонгука не волнуют ни пятна крови, ни боль, он сосредоточен на звучании и своём мастерстве. В голове оседает какая-то каша, накопившаяся и уже засохшая толстыми корками размытая грязь. Её подтёки лишь создают красивую картинку грубости, с которой Чонгук мог бы возводить уже «полюбившиеся» спецназом баррикады и лозунги.       С такой же частотой, что убивают женщин, прижигая их кожу зажигалкой, в голове мелькают цветастые абстрактные картинки, якобы наполненные смыслом. Хаотично изображённый мусор, в котором люди видят отражение волнующих их проблем и в большинстве своём себя. Пучина, заглатывающая их целиком, оседает под черепом и возбуждает ярую самоненависть, на какую только способен человек.       Чонгук не раз сталкивался с подобным, рассчитывая только на физическое время, чтобы восстановить себя, зализывая раны, и переродиться. Начать вновь испытывать к себе любовь и уважение, такое тонкое, капризное, изящное и хрупкое, как тексты Трумэна Капоте. Считать себя абсолютно нормальным. Окунуться в мифический мир, где все вечно молоды, всё вокруг светится изнутри — такая бесконечная, трепещущая яркими и сочными красками adolescence*. * — юность       Такое представление исходит от игры Чонгука — игры, лишённой всякого смысла. Ещё не «готовая», пресная, монотонная — это только карикатура, неумело слепленный эскиз гениальной картины. Картина, как звук «Dream Evil», — резкая, правильная, насыщенная объёмом, но не цепляет. Реальная, хоть и странных оттенков.       «И стоить она будет десять долларов, — думает Чонгук, откровенно смеясь над собой, — никто не будет рваться за этим хламом и хватать друг друга за глотки. Вот и настоящий ценник искусству — какие-то жалкие десять долларов».       Чонгук чувствует, будто его всего колют иглой, куда-то в самое эго, и он обижается от своей же мысли, что звучание, родившееся в этом замкнутом пространстве — в комнате, которой подавляют самолюбие, чувства, гордость и убеждения людей, — лишь дешёвая подделка широко ценящегося искусства. Но насколько оно реально, объёмно, охватывающее большую публику и заседающее под черепом? Насколько существенны всплески чувственности, «эмоционального подъёма», возбуждающегося от углубления природы искусства?       Чонгук видит себя обледеневшим в лучах солнца.       Головокружение и запах крови сводят его с ума.       Чонгук, испачканный ещё свежей ярко-красной кровью, поспешно набирает номер Юнги на ближайшем телефоне в фойе, — «обнажённого» для него человека, того, кому бы он мог отдаться и довериться. Чонгук думает, что даже если бы он убил человека, Юнги бы непременно узнал об этом. Должен знать.       — Привет, это Чонгук…       — Ты что, не спишь всю ночь, Чонгук? — резко и достаточно грубо режет Юнги, в голосе которого Чонгук слышит явную насмешку и даже возбуждение.       — Чем сейчас занимаешься?       Люди, увлечённые уничтожающей их гордость комнатой, предлагают ему помощь, рассматривая заляпанные кровью джинсы и рукава бесформенной, застиранной тёмно-зелёной куртки.       — Трахаюсь.