Коррупционер — jikook
8 февраля 2021 г., 18:00
Как тень на пустой автомагистрали, прорезая утренний молочный туман, в наполненный бетоном и сочащийся размытыми, нечёткими от дождя огнями город движется начищенный «Мазерати». Закрытый дымкой, город кажется плоским, будто в этом двумерном абстрактном пространстве неонóвой информации и пилигримов не живут люди — и даже персонажи не живут. Снятый на плёнку, с особой цветовой палитрой — настоящий, виражами спускающийся к земле.
И в то же время опустевший, промокший насквозь, сбрасывающий остывшие, уже обледеневшие капли воды с зеленеющих листьев. Высокие, распростёртые над шоссе деревья огибают хайвей вдоль обочины, иногда становясь редкими и прерываясь такими же тёмно-зелёными баннерами и знаками. Воздух пронзает мощнейший звук. Хайвей уходит в побережье, и вдоль плывёт, не отставая, полоска множества небоскрёбов, сменяя друг друга и переливаясь бликами искусственного света, как золотом.
В небе застыл белый череп луны. Такой же одинокий, что и легко движущийся «Мазерати». Висит в тонком воздухе посреди высокого неба с резко очерченными, подкрашенными в тускло-серый оттенок облаками. Смотрит в упор, пока не заплывёт за высотку, похожую на вертикально поставленную металлическую точилку.
В глаза что-то попадает — такое твёрдое и колючее. Залетает неизвестно откуда, просачивается в мозг и разбухает там. Как после приёма «пластика»: кажется, будто ты уже умер. В этом нет никакого удовольствия, и Чонгук чувствует набитую под кожу «вату», запечатывающую его тело. Его ладони, покрытые грубыми пожелтевшими мозолями, с уже выцветшими крупными татуировками, нервно сжимают обтянутый кожей, заляпанный потом руль. Порой он вдруг сжимает горло этими выразительными, как у актёра, руками.
Именно из-за таких, как он, думает Чонгук, загрязняется атмосфера и уровень шума приводит к массовому психозу.
Воздух пахнет чем-то лимонным и морской водой. Его, чистый и тонкий, прорезает груда металла, окрашенная в тёмно-зелёный цвет и похожая на надвигающийся водоворот пены, дрейфующей на горизонте. Поблекшая фигура — горизонтальное движение и плоский пейзаж. Кузов сияет полиролью, поблёскивают начищенные диски. «Мазерати» выглядит детской игрушкой — так смотрится маломерный катер, раскачивающийся на волнах перед танкером.
Бёдер касается миниатюрная ладонь, с округлыми и упругими мышцами, красивыми, гнущимися в различные стороны пальцами проводя косую прямую вдоль грубых и застиранных джинсов Чонгука. Чимин, другой рукой опираясь на дверцу «Мазерати», пустым, совершенно нечитаемым взглядом рассматривает поблекшие в дымке и утреннем холодном рассвете высотки. Думает, что они — далеко не обшитый синим шёлком Чикаго.
Чимин лихорадочно постукивает мыском ботинка барабанам, в большинстве своём не попадая ни в удары, ни в ритм. Отыгрывает вечную музыку, пресытиться которой невозможно. Чимин свистящим шёпотом, с «шуршащим» акцентом, подпевает старому треку «20/20», постукивая пальцами по бедру Чонгука, как если бы он перебирал струны гитары.
Чонгук, лишь стремительно набирая скорость, мягко опускается на спинку кожаного кресла и, освобождая руку для того, чтобы сжать ладонь Чимина, невесомым, совсем бесформенным, как ветер, движением переплетает чужие пальцы со своими. Ему только кажется, что в это простое, даже трогательное для камеры, глубины её снимка, движение он вкладывает все большие чувства, трепетные и абсолютно обнажённые перед Чимином. Или эти чувства, — как он считает — только поверхностные, — обычная меланхолия жителя большого города, знающего, что, сколько бы он ни брился с утра, к вечеру всё равно вылезет щетина?
Чимин, без всякого удовольствия рассматривая приближающееся взморье этого дышащего через угольный респиратор китайского города, ощущает какое-то неестественное тепло, как будто держит только что расплавленную батарейку. Ему кажется, что он и Чонгук запечатаны внутри какого-то ящика из папье-маше, куда проникают лишь некоторые лучи света.
Сейчас Чимин самоуверен и любим, сжимая только безымянный палец и мизинец Чонгука.
— Слушай, возможно, всё, что я собираюсь сделать, — это безумие, — вдруг произносит Чонгук достаточно мелодичным голосом, потрясая вдруг нависшую тишину в салоне. Чимин укладывает голову на свободную руку, как бы высовываясь из окна. — Но я уверен в себе. Всё равно «Мазерати» списан на потребительские расходы — никаких потерь. Все, наоборот, орут, чтобы общую квоту повышали. Повышаешь — и все счастливы.
— Ну и подарочек — «Мазерати», — монотонно, без каких-либо эмоций роняет Чимин, — а после «Мазерати» мы и «Ягуар» сплавим.
— А после «Ягуара» что?
Чимин слабо улыбается, будто кто-то с силой дёрнул слегка натянутую струну, и только сильнее сжимает руку Чонгука.
— Контора забьёт тревогу, — усмехается он, наблюдая, как набираются в объёме непременно белёсая скала взморья и рассеянно проплывающие облака высокого, заполненного запахом морской воды и весны моря. — Нам самим надоест каждый раз выбрасывать новые машины.
— И не экологично, — подытоживает Чонгук, жалея, что звёзды дружат с дядями в высоких кабинетах.
— И не экологично, — соглашается Чимин, но он произносит это неестественно — роботизировано, как тень.
Дяди в высоких кабинетах ставят им приоритеты, опираясь на собственные склонности и эго: часы «Патек-Филипп», дорогая иномарка, штаб в центре — и ты уже «высший класс». Никакого смысла — сплошное дерьмо и надменность.
Чимин, одетый в плотный твидовый пиджак «в ёлочку», достаточно плотный для мая, вжимает голову в плечи и, проводя мягкую, как приливающая волна, грань, подкладывает вторую руку под подбородок. Ему вдруг кажется, что это он обманывает Чонгука и этот город, а не они его, что они настоящие, не простые декорации независимого кино такой группы, как «Morning Erection Festival».
«Однако, — думает Чимин, лениво рассматривая свои пальцы, — «од-на-ко».
«ОДНАКО-ОДНАКО-ОДНАКО», — повторяет эхо в его голове.
Погружаясь в свои грёзы с головой, как в кипяток, Чимин красочно и отчётливо представляет, будто его тело становится пластмассовым — вернее, он ощущает себя сделанным из пластмассы, с аккуратно загнувшимися от огонька зажигалки гранями. Его тень становится ветром, беззвучно проносящимся мимо него, на противоположной стороне, будто отражение в зеркале. Густая, уже сформировавшаяся тень, — точно ребёнок, оторванный от материнской плаценты. Гол и беспомощен перед огромным миром, наполненным искажениями и внутренней реальностью.
Всё происходящее в его голове, принимающее новые, ядерные, кислотные оттенки, — только сюрреалистичная фантазия: банальная, скучная, простая и при этом лишённая всякого смысла — сплошное дерьмо и надменность.
Руки вдруг начинают колоть несуществующие ледяные иглы, стремительно пронзая и растворяясь в удивительно гладкой и упругой коже.
Чонгук, должно быть, чувствует всё то же самое, напрягая и резко расслабляя затёкшие мышцы тела. Будто затвердевшая резина, стягивающая девственно-белые, гладкие кости. Резина, поблёскивающая на таком же белом черепе луны.
Полоска взморья вдруг превращается в котловину, полную различных оттенков, набитую зеленью и хрусталём. Волноломы и зеленеющая черта берега кажутся, наоборот, сплюснутыми, как игла от шприца. На горизонте шумят полупрозрачные высокие волны с кипящей пеной, набегающие на серый песок, оставляя мягкие линии, и откатывающиеся назад. Разбиваются о грязно-белые скалы, расщепляя пену.
Чонгук, не доезжая каких-то двести метров, решительно, но аккуратно сбрасывает скорость и лениво отстёгивается. Склонившись над рулём, он только оценивает свои возможности, думает, стоит ли и есть ли смысл перерезать тормозные колодки.
— Нужно толкать, — роняет он и, приведя АКПП в «нейтрал», широким размахом открывает дверцу «Мазерати». — Чимин, помоги мне.
Раздаётся громкий глухой хлопок дверей. Чимин доведённым до автоматизма для камер движением поправляет чёлку, обязательно — своеобразный любимый «ход» — падающую на лоб. Это похоже на движение воздуха — Чимин обходит «Мазерати», обводя тонкие, лаконичные грани стеклянным, даже отчасти жалеющим взглядом, прощаясь с машиной. Но прощается он холодно, понимая, что никаких особых чувств у него «Мазерати» не вызывал: яростный, ускоряющийся как зверь за счёт тюнинга, он может вызывать ярую любовь как у сторонников итальянской элегантности, так и японских ребят, предпочитающих в своей культуре, помимо комфортных и малогабаритных «Субару», мотокросс и дрифтинг.
Чонгук прикладывает определённую силу и, навалившись на багажник «Мазерати», подталкивает машину. Она, слегка качнувшись вперёд, начинает катиться, но с недостаточной скоростью, чтобы «Мазерати» свободно, с лёгкостью катился на пирс. Чимин прижимается полностью боком, сильно зажимая плечо, и чувствует ледяной кузов машины.
Та преодолевает пирс, и ее «носовая часть», подобно рычагу, свисает с пирса. Ещё один толчок — и «Мазерати» с высокими брызгами идёт на дно, охваченная бурлящей пеной и человеческим жиром. В открытые окна мощным потоком заливается вода, и машина раз за разом тяжелеет, уходя в глубину и смешиваясь с ней.
Этот китайский город накрывает лихорадочный свистящий шёпот. Чонгук, заканчивая любительский «фильм», скребёт поражённый глаз и выуживает серую песчинку.
