Сведи меня с ума — namgi
12 февраля 2021 г., 18:00
Толстыми, маслянистыми слоями плавящаяся молочная кожа — Юнги только подстраивается под оглушающую, убивающую всю гордость и убеждения человека комнату, в которой при каждом движении ощущаешь парализующий физический дискомфорт. Неестественные, обезображенные тени, подрагивающий воздух, приглушённый электрический свет — всё стекает в одну пропасть и идёт на дно.
Это абстракция неоклассицизма, расслаивающая тела на множество форм и лиц и не дающая ни одного имени. Дикие, сочные оттенки, запах кожи — и этому нет ни названия, ни характера. Плоский пейзаж определённого стиля, сочетающего глубокие тени холодной спальни и филигранной точности тела.
На пол падает искажённая тень сидящего в чёрном кожаном кресле Намджуна, с бесстрастно-холодным, волевым лицом, с закинутой одной на другую ногой. От него исходит удивительное чувство сдержанности и контроля, определённой силы, но он думает, что было бы здорово сейчас остановиться и начать дрейфовать в своих мыслях. Распутывать нити, подключать себя к внешнему миру — постоянно какие-то подъёмы, какие-то спуски.
Намджун только наблюдает, как император за игрой, и в его лице намешано множество оттенков и форм, но никакого смещения или построения. Это в его лице, в глазах — мутный блеск, забытая нежность, расцветающая в подчинении рефлекторной отстранённости. Горизонтальное движение — плоский портрет.
Тело бьёт раскалённая температура, и Намджун ошпарено чувствует, как приливает кровь к члену, как стучит в висках, а пальцы нервозно дрожат, постукивая по напряжённому бедру, как если бы Намджун схватывал барабанные палочки или перебирал клавиши рояля. Из раза в раз сжимаются тонкие пальцы, сминающие край слегка обтягивающей чёрной футболки, будто прилипшей к налитой сталью груди с выпирающими сосками. В руках Намджуна преобладают острые ощущения и дерзкие жесты, вызванные возбуждением и переизбытком чувств.
Что мы вообще знаем о половом влечении? Намджун, лишь закусывая уголки рта изнутри, кажется, мутнеет, будто он погружается то ли в сон, то ли в озеро, то ли в материнскую утробу.
С белой постели, уже мятой, с явными следами у подушек, с неровными, чёткими и ледяными складками, свисает объёмное одеяло. Оно удобно освобождает место для обнажённого долговязого тела Юнги, с судорожно сжимающимися мышцами и ярко видным кадыком. Выпирающий скелет, кости которого, наверняка, девственно-белые, гладкие, как шёлк. Судороги проникают в тело Юнги тайком, обманным путём, как табак, чернила для татуировок, солнечный свет, мелодия рояля.
Плавные черты, вдавленное лицо, отточенное и заново сглаженное, как мрамор, покладистый под пальцами искусного мастера. В нём преобладает былая упругость, но её не ощутить кожей, не провести черту — плоский портрет.
Огрубевшие и пожелтевшие от никотина и толстых металлических струн из никелированной стали (подавляющее большинство гитаристов нихрена не разбирается в струнах, и Юнги только притворяется, будто знает, какие струны натянул на новенькую «Yamaha»), пальцы Юнги с глухим и вульгарным хлюпаньем медленно и плавно погружаются в нежные стенки, какие-то мягкие ткани, невероятную, потрясающую узость. Смоченные в гель-смазке, они скользят с удивительной лёгкостью, проникая всё глубже — двумя, тремя, с особой чувствительностью, сногсшибательными ощущениями.
Юнги, лежа на измятой и пахнущей потом и лосьоном для тела постели, медленно, со всей деликатностью, на какую способны его пальцы, растягивает себя перед Намджуном, отчасти смущённым и настоящим перед ним. Задранный, округлённый подбородок Юнги, натянутые, изредка пульсирующие мышцы шеи, частый подъём груди… Шишковатые, полусогнутые пальцы свободной руки неловко, слишком резко обводят косые прямые торса, казалось, совсем иссохшего, приливают к суженной груди с небольшими тёмными сосками. Один вид — гол, беспомощен, с широко раздвинутыми ногами, грубыми стопами и узкой грудью — и его потемневшие соски.
Юнги становится особенно рассеянным, и он чувствует себя глупым — тем, кем можно не раз воспользоваться. Его тело пронизывает тянущая боль, которая граничит с удовольствием. Юнги стыдно — кажется, будто он не должен был рождаться. Гол, беспомощен, с широко раздвинутыми ногами и пальцами в анале — унижен.
Намджун поджимает брови, подводя их вверх на месте переносицы, и хочет сделать себя бесчувственным и бесчеловечным — это и есть самое сокровенное желание в интимных отношениях, вдохновлённых искусством.
Вообще, в какой мере секс — явление психологическое, а в какой просто техника? И, опять же, изумительная актёрская игра — вопрос чувств или мастерства?
Чтобы Юнги расслабился, ему нужно почувствовать себя любимым, полностью обнажённым как в физическом плане, так и в психологическом: сжечь все внутренние запреты, разрушить взращённые слои и отдаться ритму собственного сердцебиения, тела и чужих движений. Дать себе ощутить накатывающую тупую волну наслаждения быть настоящим, — но в его случае голым, — перед человеком, никогда не осуждающим его за стремление «быть», а не «не быть». Чувство, неприятное Юнги раньше, с Намджуном становится привычным и даже нормальным, а его желание — совершенно естественным процессом.
Юнги кажется, будто это его первый раз, в то время, как Намджун внушает себе неспособность удовлетворить другого, со своими гранями человека, не дать такого же наслаждения от собственного тела, потому что Намджун видит себя нескладным, отчасти деформировавшимся и называет своё тело кодом «недостаточно». Он боится выставить себя ненормальным — сделать что-то глупое, показать себя неумелым и равнодушным, неспособным для того, чтобы отдаться другому человеку.
Как бы смотрелись эти ноги — женоподобные, узловатые в коленях — на его плечах! На слегка солоноватой от пота серо-медовой коже, ноги с натянутыми, как струна, сухожилиями под коленями и то сжимающимися, то разжимающимися от ощущений пальцами ног.
Юнги таким же резким, рваным движением обхватывает свой член, твёрдый и более объёмный от возбуждения и прилива крови, лениво растирает прозрачные выделения, задерживая пальцы под потемневшей сплюснутой головкой. Он хотел бы, чтобы Намджун набросился на него, любил с той искренностью, которая должна быть порочна. Эта любовь, обречённая на неудачу, стоит боли.
Намджун неловко наклоняется к подлокотнику и закрывает вытянутой ладонью полные, обкусанные к мягкой плоти губы, рассматривая тело Юнги, упругую кожу того — она приобретает странный глубокий оттенок, построение, и становится хрупкой, всё равно что пирамида, возвышенная за счёт доверху наполненных бокалов.
— Намджун… — глухо бормочет Юнги, — …что за игры? Не издевайся надо мной!
Но эту реплику Намджун воспринимает как бесстрастные колебания, доносящиеся до него сквозь морскую глубину. Юнги возбуждает его сплошь до галлюцинаций, словно Намджун накачан экстази, но какие бы то ни было слова только усложняют поступающую в мозг информацию. Вид Юнги он принимает оттеночно: образами, запахами, даже вкусом собственной крови обкусанных изнутри щёк.
Член стал совсем твёрдым и пульсирующим, сильно упираясь в немного жёсткую ткань спортивных штанов. При каждом движении Намджун ощущает физический дискомфорт и сильное желание чужого тела, полностью открытого и настоящего перед ним, раздевающее натуральные оттенки и формы.
Большеватая, изогнутая к центру стопа Юнги тянется к промежности Намджуна, мгновенно задевая набухшую головку; Юнги просит уже физического внимания, считая себя готовым к акту. Вены его руки, пальцы которой погружены только на одну-две фаланги, лихорадочно пульсируют и, натягиваясь, становятся ярче.
Сценарий, по которому всё двигается до сих пор, вдруг расслаивается на множество побочных искажённых линий. Какому идиоту сейчас интересно рассматривать настоящее «я» как Юнги, так и Намджуна? Тот не может, не хочет терпеть — в лёгком холоде спальни перекатываются мышцы спины и сжатого торса. Кожу мгновенно покрывают «escalofríos» — Намджун хотел бы выразить «мурашки» на корейском языке, но дело в том, что это ему просто не сдалось.
Ему кажется, будто он ведёт себя слишком грубо и холодно к Юнги, и это ему так нравится! Он, наклонившись в кресле, приподнимает чужую ногу, обхватывая сухожилие под коленом, явные очертания которого лихорадочно целует и проводит небольшую прямую острым языком. Тело покрывается буграми желания — Намджун практически вслепую глупо хватает тонкую голень, старается найти взглядом тонкие, обкусанные губы Юнги, которые тот из раза в раз судорожно облизывает. Намджуну кажется, будто он помнит вкус его влажного, горячего рта — насколько же он дикий!
Это похоже на движение воздуха — то, как Юнги мягко толкает мыском ноги бедро Намджуна.
— Намджун, я сойду с ума! — всхлипывает Юнги, истекающий потом и словно покрывшийся подтёками горелого сахара.
В член и затылок бьёт какая-то тупая волна, отдающая звоном в ушах. Словно поднявшись к солнцу, выше неба, Юнги отчётливо, в мельчайших деталях запоминает какой-то издевательский взгляд Намджуна, нечитаемый, но далёкий от плоского — отчасти строгий, можно сказать, незаинтересованный ни в чужом теле, ни в его абстрактных формах. Всё ощущается гораздо свежее, реальнее, чем кажется на самом деле, — и в итоге ни к чему не ведёт. Возбуждение и наступающий оргазм давят на черепную коробку, и Юнги резко разжимает пальцы ног, чувствуя себя униженным. За ушами что-то хрустит чересчур сильно и громко, когда Юнги широко раскрывает рот и слегка выпячивает губы; видны поблёскивающие в тусклом свете нити слюны, свисающие с ровных высоких дёсен.
Обостряется ощущение, будто за ушами заседает какой-то паразит: хрусть-хрусть. Как болезнь, вырванная из тела и озера кратера вулкана.
Юнги хочет, чтобы Намджун выбрал его, погрузился в него, ударил, но он не знает, как быть любимым, не знает, как прикасаться к себе. Это в его пальцах, в его лице — дерзкие жесты, вызванные избытком чувств.
Сильнее, жёстче, крепче. Юнги хочет, чтобы Намджун свёл его с ума.
