Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Распирающие от алкоголя, боли и «пластика» изуродованные тела сечёт ветер. Подобно старой, уже достаточно потрёпанной и потрескивающей коробке, они представляют собой лишь полупрозрачные силуэты: белёсые и в то же время пожелтевшие от никотина, мутные и пугающие. Практически нет кожи — лишь нескончаемые процессы, разрушающие тело. Сложная система, полностью обнажённая под напряжением, в замкнутой коробке из папье-маше.       Как болезнь, вырванная из плаценты, думает Сокджин, устало и без какого-либо интереса рассматривающий облезшие, обгоревшие стены общежития, в котором, помимо потасовок, неудачных проб секса и игры на каком бы то ни было инструменте, задействован девиз Снупи: «Мне наплевать на тебя, и ты, будь добр, меня не трожь!»       Тлеющие бычки нередко тушат пивом или кофе, по вкусу похожим на варёную типографическую краску, поэтому из банок с окурками ужасно смердит. Здесь пошарпанные серые стены, плесень в углах, хрупкие стёкла с тонкой рамой, делящей окно на девять равных частей; местами стекло разбито.       Какие-то подъёмы, спуски, уродливые желторотые лица — Сокджин за всю жизнь так и не смог приспособиться к пружинам, заводящим его изнутри: никак не может однажды утром проснуться «нормальным» (на что он сам надеется). Там, в пружинах, происходят сбои, подобно неисправной оголённой системе «Боинга». Ни о каких моральных ценностях или смысле Сокджин не задумывается: ему это просто не сдалось.       Скажете: «Да это несмешная шутка!»       Люди толпятся вокруг Сокджина, тычут обуглившимися пальцами и орут: «ТЫ НЕ ТАКОЙ! НЕТАКОЙ-НЕТАКОЙ!!!» Но чем он тогда выделяется? Ведь абсолютная нормальность сама по себе отклонение в психике.       Сокджин не пересекается ни с одной чужой «реальностью», огибая, как космический спутник, собственную траекторию, совершенно лишённую смысла и нормы. Будто рос, вырвавшись из утробы, лишь для украшения — выращен на плантациях.       Пружины начинают заводиться в противоположную сторону, и Сокджин дрейфует в своих мыслях. Он — это оторванный от плаценты матери и норм спутник, мелькающий перед глазами, но не пересекающийся ни с чьей траекторией.       Точно ребёнок, заплутавший в лесу.       То есть Сокджин вовсе не принадлежит суровым снобам, что смотрят исключительно Феллини и Колтрейна. Эти парни, наслаивающиеся друг на друга и напоминающие не более, чем мешки с отбросами, — такие же чудовища, с такими же психическими отклонениями и даже социопаты. Они имеют наработанное досье, в котором: поджоги, жестокое обращение с детьми и животными, секс в юном возрасте. Возможно, есть распространители наркотиков — таких, как «пластик», — и насильники. Один неверный взгляд — и они до смерти забьют тебя ногами.       «И это отребье стремится стать чиновниками, — замечает Сокджин, чувствуя подступающую к горлу рвоту и отвращение, рассматривая татуированные «мешки с отбросами», — они читать-то толком не умеют. И мама меня уже не родит обратно, чтобы я мог исправиться. Должно быть, вскоре меня найдут выброшенным в кювет в машине с перерезанными тормозными колодками».       Сокджин, рассеянно наклонившись к коленям, сидит на рваном кожаном диване, медленно, проводя тонкие грани, ощупывает собственное лицо. По всему телу словно перекатываются кости, изгибая пружины как им вздумается. Совершенно обессиленное, лишённое привычного магнетизма лицо — готовое к саморазрушению.       В плоти орудуют черви.       Сейчас Сокджин становится одним из тех типов, о которых говорят: «Красив, но не цепляет». Он приобретает в себе сгустки грязи, налипшую корками плесень — готовое к саморазрушению тело.       Парень напротив Сокджина, должно быть, понимает, что только происходит в голове того.       «Нет, послушайте, я не хочу! — вдруг думает Сокджин, рассматривая парня. — Что происходит?»       Что происходит?       Чимин, горделиво и излишне самоуверенно закинув одну ногу на другую, шумно отпивает дешёвое бурое пиво и позже мягко, исподлобья, наблюдает за Сокджином. Изумительно сбалансированное лицо: выпуклый лоб, круглое, широкоскулое лицо с далеко расположенными бровями, лишь слегка изогнутыми у висков; небольшой нос, не расширяющийся на кончике; удивительно пухлые, налитые кровью и масляной краской губы; округлая ушная раковина.       «Его что, нарисовали?» — хмурится Сокджин, столкнувшись со взглядом Чимина.       По телу пробегает дрожь, гремящая в затылке и суставах. От одного вида Чимина, такого осязаемого, остаётся только гипсовый слепок в глазах и памяти; Сокджин хватается за его плоский портрет без всякой грациозности и «изюминки». Сокджин думает, что лишил бы этого лица чувственности, чтобы Чимин согласился стать заледеневшей статуей — никаких процессов, разрушающих его тело. Сглаженное лицо, бледный череп, не имеющий никаких дополнительных плоскостей и искажений.       Чимин, отчего-то весело и обольстительно улыбнувшись Сокджину (должно быть, его забавляет эта глупая игра в «гляделки»), ставит практически опустевшую бутылочку пива на низкий деревянный стол, на поверхности которого отчётливо видны различной длины борозды от ногтей. Чимин охвачен вниманием мешков с отбросами, но на всякие угощения «Белым китайцем» или «пластиком» отказывается, расслабленный в своих мыслях и наслаждающийся трепетом собственного тела. Он ловко подсаживается к Сокджину, и его образ, отпечатывающийся на веках, становится объёмнее и гуще, подкрадываясь к мягкому участку мозга.       — Эй, — бросает Чимин, удобно подстроившись возле Сокджина на оборванном диване боком, слегка затрагивая спинку кистью и плечом, — убого выглядишь, правда. Тебе нужно расслабиться, и знаешь, я могу помочь. Я довольно неплох в этом.       — Приятель, нет, — старается отшутиться Сокджин, поджимая и без того напряжённые, уже начавшие подрагивать брови.       — Я знаю, ты хочешь этого, — на лице Чимин образуется ровной, не совсем естественной линией улыбка, налитая блеском, — тебе будет казаться, что это твой первый раз, клянусь, тебе понравится!       Чимин ловко нависает над ним, но не затрагивает тело — лишь опирается локтем на спинку дивана и пронзительно, даже глубоко заглядывает в глаза Сокджина, уже не видящего никакого смысла в этом разговоре.       Насколько же человеческое тело неуклюжее и нелепое! Причём полностью беззащитное: тонкая гладкая кожа, мягкий незащищённый живот, нелепые, покрытые жёсткими вьющимися волосами гениталии, громоздкая уродливая голова, с пластичным, легко отравляющимся мозгом, готовым к саморазрушению.       Голос резко становится ровно таким же слабым.       Чимин, не чувствуя ничего, что могло бы остановить ни его, ни Сокджина, плавным, практически перетекающим движением опускается на заплесневелый гнилой пол, становясь на острые колени между бёдрами Сокджина. Его лицо, сейчас выглядящее каким-то плоским, неестественным и искривлённым, небольшие ладони, слабо сжимающие бедро и колено Сокджина, напряжённая шея, — всё скатывается в одну пропасть и идёт на дно. Абсолютно мертво и не имеет никакого смысла.       — Если ты позволишь мне вторгнуться в твоё пространство и сознание, я получу такое же удовольствие, — вдруг роняет Чимин уже притупленным монотонным голосом, и в его речи нет особого интереса к процессу. Сокджин начинает его жалеть. — Получу вместе с тобой.       Но реплика Чимина забавляет его: «Очередной ребёнок, лишённый внимания».       Цепляясь за резинку боксеров вместе с выцветшими спортивными штанами, Чимин ловко стягивает их с бёдер Сокджина, обнажая в трепете собственных рук упругую кожу ног, коленей, пронизанных различными впадинами и округлёнными выпуклостями, и неэрегированный, ещё не загоревший член. Охваченный нитью, — зеленовато-синей веной, — огрубевший, с тусклой головкой, обтянутой серо-медовой кожей. Чимин задевает множество точек тела и только наблюдает, как нелепо сложенные гениталии, выделяющие естественный сок, распрямляются между бархатистыми участками ног, и как появляется ложбинка у бровей Сокджина. Тело не отвергает Чимина, но Сокджин напрягает мышцы в страхе быть недостаточно привлекательным и хорошо сложенным, чтобы быть желанным.       Сейчас Сокджин лишь наблюдает за мутным блеском Чимина и жаждет продолжения. Чимин, лениво прикасаясь к подрагивающему члену потной ладонью, проводит указательным пальцем по стволу, сжимая «кольцо», огибает головку и входит во вкус: только прислонившись мягкими, казалось, девственно-чистыми губами к головке, он рвано мажет аккуратным и склизким языком вдоль ствола. Внизу живота Сокджина начинает стучать — он чувствует, как приливает кровь к гениталиям.       Деликатно, со всем желанием, что только ощущает Чимин, тот заглатывает член, обхватывая его раздражёнными губами.       Жгучее, опаляющее всё тело чувство ведёт Сокджина, и вид Чимина, который нарастающими подъёмами удовлетворяет скорее собственную склонность и эго, вид его натянутого тела кружит голову и давит на черепную коробку.       Сокджин чувствует обострившийся запах метана и плоти, словно под его черепом что-то начинает разлагаться, и то, как Чимин ловко, с достаточно быстрым темпом лижет головку, весь ствол, его солоноватую кожу. Сокджин кладёт узловатые пальцы на растрёпанные обесцвеченные волосы Чимина, зарываясь в некоторые локоны и несильно оттягивая их на себя. Получает удовольствие, накатившее тупой волной, отдающей в затылок, и расслабляет мышцы лица, как бы становясь рассеянным. Он не понимает ничего, не слышит ни звучания чужой речи, ни собственного сердцебиения в висках или неровного дыхания, полностью сконцентрированный на ощущении. Ещё немного — и он потеряет сознание, полностью растворяясь в биологическом начале и бурном процессе, спрятанном под кожей.