Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Самым сокровенным желанием стало «быть», познавая и поглощая такие смысловые единицы, как «толчея» и «люди». Они — такие же чудовища, увлечённые собственным бессмертным «я». Все слишком талантливы, чтобы обращать внимание на что-то помимо себя, чтобы думать о беспристрастности.       Чонгук называет каждого бродячим философом — ещё не совсем смышлёным ребёнком, стремящимся в слепую зону его зрения вплоть до мозга. Будто люди рождены и выращены на плантациях только для того, чтобы пойти на дно, но при этом с чудовищной скоростью — моментом, из одного лица превращаясь в новое только с небольшими отличиями. Каждый в глазах Чонгука рождён и мёртв, напрочь забыт.       Люди будут жить, будут любить, но есть ли хоть небольшая уверенность в том, что Чонгук сам не будет забыт? Он хочет, чтобы все ушли, выкололи глаза или не знали о существовании света. Кажется, будто Чонгук просто не должен был рождаться, ведь он стал ненасытным, начал требовать, не ощущая никакого сочувствия к людям — исключительно правильный слушатель, из убеждений которого только твёрдый устой: «ты сильный, сильнее этих неудачников».       Чонгук не может и не хочет понять, почему люди, как и он сам, могут быть слабыми: он воспитал в себе самодисциплину, и она вошла у него в привычку. Это могло быть красиво, если бы Чонгук не довёл «защиту» — различными унижениями людей — до привычки, что быстро определило его вес в обществе. Вес его личности более сильный, чем таковым является, и Чонгук сомневается, а есть ли понятие «личность» на самом деле, и почему сильными считают, наоборот, практически беззащитных перед социумом людей?       Скажете: «Это несмешная шутка! Почему до сих пор горят софиты, не выдвигается занавес?» Да потому, что это — обыденность, близкая к меланхолии жителя большого города. Тогда кто из толчеи выигрывает больше всех? Но извольте — а кто теряет больше всех?       Подобный девиз нередко приравнивают к рок-группе «Old Hong Kong», как и фразу «кто хочет умереть, должен умереть». Чонгук, фактически являясь лидером группы, предпочитает расположение своего имени в позиции «сильных» и применяет различные оскорбления и унижения относительно людей в текстах и лирике, разбавляя их сюрреалистичными образами и абстракцией.       Парни, говоря о Чонгуке, добавляют: «тот, кто стремится воссоздать «внутреннюю реальность», неизбежно в языке предпочитает абстракцию и антиреализм». Другими словами — сплошь мещанский хлам, «своя система» и никакого воображения. «Своя система» — вещь сама по себе неплохая, но если за неё всё время цепляться, можно и лоб расшибить, и жизнь тебя выкинет на обочину.       Но, боясь стать асимметрией в толчее, Чонгук стремится к «возвышенным» — таким же участникам создания искусства, находясь на их фоне оторвой — лишь поддельным, старательно отыгрывающим свою роль ценителя. Конечно, в глазах настоящих артистов и прочих ребят Чонгук скорее ревностный потребитель, практически не вкладывающийся в это же искусство.       Чонгук может зайти в любой бар, — конкурент «Джей-бара», — и совершенно случайная девушка в скором времени может оказаться в его постели, но с тем, кого он хочет, быть не может. И это то, что роднит Чонгука с толчеёй — близкие к одному стрежню неприятности, но дело в том, что Чонгук не страдает абсолютно. Ему банально нужен удачный момент, правильное время и собственное воздействие, чтобы Тэхён выбрал его.       Если бы Тэхён был не против, Чонгук хотел бы затянуться в чужой спальне, быть искренним с ним, любить с той нежностью, что стремится стать абсолютной. Но он не хочет в один момент оттолкнуть Тэхёна, стать мужчиной, убившим и обесцветившим чужую ценность, потерять тело, стремящееся к совершенству. И если бы, наоборот, Чонгук был не против, Тэхён хотел бы выдохнуть и свести своё тело к нулю, и он каждый раз ищет слово, рифмующееся со «стыдом». Будто сварен в супе, полностью обмякший и вульгарно пахнущий.       Тэхён, сплетённый с Чонгуком в одном стержне и уже ставший частью того, не хочет ничего из этого и, рассматривая объёмно, ищет следующую фонему. Что ему следует написать? Что отобразить и в конце концов сыграть? Перед огромной публикой, с одинаковыми взглядами, интересами, книгами в домашних библиотеках и почти теми же именами. Физиономии, одежда, вкусы, имена — всё одинаково заурядно.       Но чем тогда от них отличаются Тэхён и Чонгук? В чужой спальне последний не старше, недостоин, признавая их связь неизбежностью и ошибкой, уже вошедшей в привычку. Тем не менее, ему нравится всё, что только происходит в его голове: все эти процессы, стремление внести наибольшую грубость и мрачность в лирику, играть более лаконичные партии, которые в скором времени (как он надеется) станут узнаваемыми в мире рок-музыки.       Чонгук без ума от пронизывающего его тело ультразвука, обострения «эмоционального подъёма», вновь возвышающего душу. Но он не приходит ни к одному пути.       Сейчас, прикуривая чужую сигарету, Чонгук чувствует, помимо страшного желания осмыслить всё во что бы то ни стало, повернуть нужный винт и завести пружину в голове, словно он — паразит на чужой коже. Он практически не слушает бесстрастную речь Тэхёна — то, как тот репетирует роль.       Послушайте, никто ведь не станет вслушиваться в роль Кадма, наблюдать за его движениями, подобно физическому телу, скользящему по поверхности зеркала. Вашингтон просит поставить «Музыкальную трагедию» — Хосок, бессильный перед ним, тратит время и изнуряет нервную систему «семьи». Называть так этих актёров — всё равно что признаться проститутке в любви, но Хосок не может иначе.       Тэхён хочет воскликнуть: «Убирайся отсюда!», но его голос то крепчает, то угасает, казалось, совершенно не подверженный нервозу и особой чувственности. Всё дело в голосе, в лице, в руках, — образ, преследующий Тэхёна с момента игры Марчбенкса в «Кандине» во время того, как убили Кеннеди. Тони никогда не жалел о вступлении в «семью», что в конечном итоге только навело к громким заголовкам Вашингтона, Монтаны, Виргинии, Иллинойса и Торонто. И это только Северная Америка!       Тэхён не чувствует никакой уверенности в том, что его голос достаточно крепкий и сильный для такой картины, как «Музыкальная трагедия». Никакой уверенности в том, что он достоин появления на большом экране в своём истинном лице — Тони Хоффмана, казалось бы, мужчины с такими же проблемами, такими же болячками.       В этой спальне Тони становится единственным спутником для Чонгука. Вы знаете, как будет «спутник» по-английски? «Travelling companion» — попутчик, тот, кто сопровождает в пути. Тэхён позволил Чонгуку всё, что тот хотел, позволил «быть» в его объятьях в достаточно дорогом отеле Виргинии, касаться себя, лежащего на большой постели.       Самое удовольствие заключается в комфорте после проведённой ночи в «Cadillac Deville», во всей нежности, которую Тэхён считал скрытой под землёй и окончательно похороненной. Удовольствие в бегстве от всех камер, любви для слепых.       Только сейчас Чонгук хочет понять, насколько она реальна, какова любовь в оригинале, принципы её работы, и насколько та полезна и пропорциональна затраченной силе.       Самое сокровенное желание Тэхёна — это сбежать от всех камер, даже от железки, ставшей родной и любимой в руках Чонгука. С ума сойти, и эта груда, названная «Arriflex», порой стоит дороже, чем человеческая утроба. С Чонгука хватит — он не хочет фантазировать. Сейчас его задача — «быть», затягиваясь в постели под торопливый и, наоборот, резко замедляющийся, почти певчий, растянутый бубнёж Тони.       Это далеко не то, можно что было бы записать на плёнку: в подобной картине нет никакой ценности, только сцена (сценпост), в которой изображены какие-то захудалые герои без выражения на лицах, с пожелтевшими от никотина пальцами, практически неживые — в этой картине даже персонажи не живут. Совершенно облезшая, уже «прогоревшая» и дешёвая сцена, в которой Тони выглядит удивительно моложе своих лет, запечатлённый полуобнажённым на краю постели.       Чонгук хочет обнять его со спины, приложив щёку к оголённому плечу, неспешно, со всей нежностью обводить косые прямые кожи, любить с той силой, что в конечном итоге сводит людей с ума, изнуряет их тела до полного истощения, до абсолютного нуля, а позже и кончает с полуживыми телами с явными признаками различного употребления и психоза. Осмысливая и проворачивая нужный винт, Чонгук думает, что он не хочет жить.       Вообще здесь какое-то противоречие: мысль о смерти и такое сложное понятие, как «любовь». При этом в смерти нет никакой красоты, ничего прекрасного, от чего, наоборот, отталкиваются публицистические журналы, в основном, продающиеся в универсальном магазине «Мейси» скучающим и слезливым студентам женских отделений.       «Le Petite Mort» отталкивается от идеи смерти, всячески унижая её. И взорвавшая мир кино фраза Тони «во всяком случае, кто-то страстно хочет заполучить тебя» становится культовой в Театре имени Виргинии и группе «Old Hong Kong». Но французские и японские ребята резко критикуют картину, приговаривая: «C’est de la folie!»* * — Это безумие!       Тэхён склоняется над коленями, словно его вот-вот вывернет, хватается за волосы на висках с неестественной силой — так, будто он намерен вырвать их. Кадм ему кажется чересчур вульгарным идиотом, способным только на жертвы. Тэхён хотел бы ответить Вашингтону, но кто он таков, чтобы перечить ему? Это могло бы спровоцировать скандал и закрытие театра «на переучёт». Такое специфическое время.       Следующая фонема. На что человек готов ради любви, какие жертвы он считает приемлемыми и даже естественными? Считается ли взрыв пассажирского самолёта, такого, как DC-8 и «Боинг-707», за жертву во имя любви? Убить множество людей, распотрошив их тела, мягкие ткани и пожелтевшие кости, повредить и вывести из строя белоснежного красавца — плод труда и ума человека, проектирования многих лет. Если это — жертва во имя любви, то Чонгук не хочет любить.       Все будут жить, будут любить, но Чонгук хочет, чтобы все ушли, чтобы он был забыт, как и фильм «Le Petite Mort», как и Тони. Если они — рождены любовью, если жертва во имя любви — это подрыв пассажирского самолёта, то Чонгук не хочет «быть», не хочет любить. С ума сойти, всё это — чья-то реальность, чьи-то ярые убеждения! Не иначе как игра в самоуничтожение — детский утренник, без какого-либо смысла, но с колоссальными, ужасными, возможно, даже разрушительными последствиями.       Тэхён, отковыривая запёкшуюся корку ожога от прижигания кожи прикуренной сигаретой, попадает в кадр совершенно случайно, словно его главная задача, битва всей его жизни, — отдаться и раствориться на плёнке. Но какова вероятность «быть» даже через десять лет? Такой подход никто не оценит — и Чонгук это прекрасно понимает, выпуская излишки табака. Тони, помимо того, как стать его единственным спутником во всей Америке, становится, равно как и камера, независимым органом и какой-то пылью, которую зачем-то различают глаза Чонгука.