Круиз-контроль — yoonjin
28 февраля 2021 г., 18:00
Подумать только, искренность в музыке — лишь особый почерк и оправдание артиста, такой же инструмент в аранжировке. И при этом она может быть математически отрицательной и положительной. Но встаёт вопрос: а может ли искренность быть наиграна на какой бы то ни было процент?
Искренность в музыке — это, во-первых, приём — казалось, простой оборот, вырванный из воздуха, хорошо поставленная тема и, в конце концов, кадр. Юнги только дорабатывает игру на сцене, чтобы зритель видел в нём себя. При прочтении и осмыслении лирики, слушатель — абстрактное усреднённое значение, что в конечном итоге влияет на рейтинги, чарты и спродюсированные проекты. Но Юнги, как бы он ни стремился к совершенству звука, текста и построенной темы, всё равно недостаточно хорош на сцене по меркам более придирчивого слушателя и всяких журналов на Аояме.
Скажете: «Да и наплевать на эти журналы на Аояме, наплевать на средний процент слушателя!». Для лирики Юнги искренность порой становится пластом в создании музыки, приёмом для звука, непрерывной деятельностью — в чём она заключается? Юнги не раз задавался (и сейчас задаётся) подобным вопросом, как и о том, насколько он может быть профессионально точным и честным, зачем он это делает? Словно мир, в котором он живёт, граничит ещё с одним, и при каждом пересечении орбит сталкиваются какие-то силы, вступая в единоборство.
Зритель, размещая в себе и слушателя, ждёт от Юнги отточенной техники, неподдельное удовольствие от самого исполнения и превосходный оптимизм. Эти качества, с трудом умещающиеся в одном артисте с тренировками, становятся заурядными, и в то же время главной задачей Юнги — сути его «быть» на сцене.
Отсюда следует второй вывод: искренность — это образ артиста. Юнги не хочет фантазировать — с образом или без, он сохраняет в себе присутствие ещё малоизвестного пианиста с глупым выражением лица, стремящегося в хип-хоп, с жгучей кипучей энергией, ещё страшно возбуждающегося подростка, как бы он ни старался похоронить его. Были бы воспоминания и события материальными, — какой бы они были формы? — и Юнги бы особо не затрачивал времени на прощание — углубив почву, засыпал промокший от выделений бумажный пакет землёй. Как если бы Юнги хоронил умершую домашнюю кошку.
А теперь докажите все приведённые теоремы: искренность — приём и образ артиста. Дано, доказать, доказательство…
Юнги кажется, будто больное небо, застеленное над аэропортом водяным паром, покрыла новообразовавшаяся плесень, посреди которой завис эмбрион. Будь он на поверхности Земли, должно быть, был бы размером с DC-8, а возможно, даже больше «Королевы самолётов» — неизменного «Боинг-747». Мокрый, вернее, скользкий младенец с блестящей кожей, зависший в резко очерченных облаках.
Юнги поспешно моргает, рассматривая дикий пейзаж бесплодной планеты — заснеженную взлётно-посадочную полосу, на которой мелькают различные силуэты техники, пилотов (пинающие колёса самолётов, ожидают, когда вторые пилоты запустят их, «подключая» к электричеству), снующих кордоном к трапам равно таких же пассажиров, как и Юнги.
Люди, в обществе которых Юнги чувствует себя потерянным путником, ничем не отличаются от него — с такими же сомнениями, болячками, практически беззащитные перед собственными страхами «быть» в самолёте, в замкнутом пространстве на высоком эшелоне в десятке тысяч метров над землёй. Чувства, возбуждающие их нервную систему, проявляются в лицах и движениях, делают людей замкнутыми и напуганными.
Пилоты среди людей состоят из такой же материи, с такими же биологическими процессами — просто хорошо натренированные, порой даже с задранными подбородками от любви к небу. Пожалуй, так наблюдает для себя Юнги. Совершенно нормальные, с чувством юмора и глубоким спокойствием люди.
Однако, зачем другим нужно весь день торчать под открытым небом и рассматривать его? Его различные состояния, множество оттенков, сочетание форм облаков как с насыщенными пёстрыми тонами, так и, наоборот, совсем тусклыми. Впрочем, дело вкуса.
В этой драме, разворачивающейся на борту готовящегося к взлёту самолёта, Юнги не желает быть горделиво-прекрасным, принимать хоть одну из форм меланхолии, как если бы он писал лирику или постукивал по клавишам синтезатора. Пассажиры казались ему мечтательными попутчиками, а оказались лишь одинокими металлическими болванками.
Мужчина, только минуту назад сложивший багаж на перекладину и пристегнувший ремень, сидящий рядом с Юнги за кресло от него, крутит в длинных пальцах причудливой формы нечто похожее на атомайзер — блестящее, округлое и вытянутое. Юнги надеется, что этот мужчина не станет душиться в сжатом пространстве самолёта.
Проходят бортпроводники, рассаживается снующая в коридоре обеспокоенная толчея точь-в-точь как на обратной стороне Луны.
Юнги хочет быть оригинальным, чтобы понять, что он чувствует в толчее пассажиров, в предвкушении полёта, подъёма на невероятную, но уже вполне привычную высоту. Быть оригинальным, чтобы описать неожиданный комфорт, находясь на почтительной дистанции с мужчиной, внешне приятным ему и особо не привлекающим к себе внимания. Юнги хочет, чтобы все пассажиры были похожи на Сокджина, изредка приглушённо щёлкающего атомайзером.
«Рация» между ними обесточена — Юнги воздерживается от какого-либо диалога в то время, как Сокджин не ищет никаких пересечений.
Поднимаясь на эшелон, вверх, ещё выше, Юнги чувствует какую-то накипь на коже от одного ощущения огромного прыжка от земли, удаляясь от взлётно-посадочной полосы с невероятной скоростью. Юнги чувствует и хочет назвать себя Бодхисаттвой. Согласился бы с ним Сокджин? Юнги считает, что эти чувства для него одного, ведь во мраке он блуждает тоже один. Всё равно что если бы «Morning Erection Festival» вдруг снял фильм о нескончаемо колышущейся траве на горном склоне или водяном всплеске какого бы то ни было китайского моря, с всплывающими на поверхность человеческим жиром и пеной. В этом плане Юнги на стороне неба и высокого ощущения, потому что у него даже нет воспоминаний о таком удовольствии — оторваться от земли.
А вообще если мы говорим об оригинальности, в чём она заключается? Это исключительно новые приёмы или смешение базовых умений? И, вот, оригинальность не имеет особой цены — она сама по себе хитрый приём, дающая вес произведению. Конечно, оригинальность присуще не только музыке. Всё будет очень естественно, как движение планет, чьи орбиты пересеклись.
Эта операция называется не «Мысль», а «Отчаяние» — Юнги не думает ни о чём больше, чем о двигателях самолёта и своей оригинальности. Операцию он извлекает играючи — из воздуха, солнечного света, каких-то трещин во времени и выражает самые сокровенные чувства — в дальнейшем звук. Без каких-либо излишеств.
В это время Сокджин думает, что ещё никогда так яро он не хотел курить. Всего одну затяжку, чтобы раствориться в кожаном кресле, а позже и атмосфере, будто пепел или табачный дым. Сокджин нетерпеливо забрасывает одну ногу на другую, представляя сигарету в пальцах. «Хоть вешайся через иллюминатор, — думает он, лишь на мгновение обратив внимание, как Юнги облокачивается на этот самый иллюминатор и подпирает подбородок кулаком, пальцы которого обращены к шее, — хочу курить».
Сокджину становится смешно от самого себя, по крайней мере, от остатков его бессмертного «я», в кунсткамере которого на днях произошёл дебош, перевернув его психику «вверх дном». Ему есть из-за чего напрягаться, но он не страдает абсолютно, поэтому сложно сказать, из-за чего он выглядит опустошённым и растерянным.
Он просит у бортпроводника мартини, намеренно расслабляя голос, и ему предлагают дополнительно немного коньяка с закуской в виде пирожного — перелёт займёт чуть меньше суток (Сокджин даже не уверен, летит он через Атлантический или Тихий океан), и конечно, он хотел бы погрузиться в свои мысли и осмыслить всё происходящее вокруг него. Он хотел бы поплакаться, если самоанализ заденет одну из его струн, но он боится показаться жалким идиотом.
— Простите, — привлекает внимание Юнги Сокджин, пока он задерживает бортпроводника приподнятой рукой с оттопыренными указательным и большим пальцами, — Вы не составите мне компанию?
Юнги вдруг замечает грациозные линии лица Сокджина, рай его черт, сохранённый в неприкосновенности. Он первое время рассматривает это лицо, наверняка использующееся в рекламах на громадных баннерах на Сибуя, как удалённый пейзаж, в котором всё девственно чисто и строго, никаких искажений или побочных расслоений.
Юнги соглашается на предложение Сокджина: «собственно, почему бы и нет?» Сочетание голоса, черт лица, естественной техники подачи себя удивительно эффектно, бьющее без промаха. Юнги не может не признать, что Сокджин банально вторгается в уголки его памяти, и он хотел бы передать в тексте этот образ всё ещё отстранённого, чужого для него человека на почтительной дистанции и без особого интереса к окружающим его людям.
Словно его, Юнги, подменили обманным путём — копией, нисколько не походившей на оригинал. Но знаете, даже эта подделка стоит всех шрамов и царапин, потерянных значков с Китом Харингом, разбитых и выброшенных машин в море, кровавых лохмотьев разорванного трупа, перекатывающихся костей и мышц тела, всей боли, которую только знает Юнги.
Но когда ему следовало принять всю боль, Юнги принял её недостаточно. Когда ему следовало почувствовать себя на высоте, на гребне какого бы то ни было чарта, он подавил в себе чувство удовлетворения. Всё равно что поджечь самолёт, а он сгорает стремительно быстро.
Хотел бы Сокджин знать о всех камнях, стучащих о дно психики Юнги? Хотел бы запускать мрачные корни хоть до самого края света, подыскивая слабые места и даже проламывая крепкие скалы, но всё равно возвращаться на поверхность?
Юнги практически верит, что он попал в трещину времени. Кто бы стал его коммутатором? Должно быть, сам Сокджин, но тот обеспокоен своими болячками, и ему нет дела до разрывающегося на какие-то чувства Юнги.
Сейчас тот хочет вновь обесцветить волосы, нацепить значок с Харингом на лямку «Yamaha», на которой изображены плотно семенящие друг за другом символы Инь-Ян, и вернуться в «Old Hong Kong», вновь свести своё существование к абсолютному нулю. Он хочет предать всех, кто только верит в него, и затянуться, предложив Сокджину. Но дело в том, что Юнги не курит, — больше не курит, — не красит волосы, ненавидит идею Инь-Ян, презирает «Old Hong Kong» и её лидера, когда-то насмехавшегося над его текстами и стремлением «быть».
Юнги и сейчас злится. Конечно, он будет раздражён, если его эго будет задето, если принципы его самовыражения станут объектом насмешек — это такая же «защита», со временем переросшая в привычку.
С ума сойти, Юнги оказался здесь, в замкнутом пространстве самолёта, с бас-гитарой и кипящей головой от идей, благодаря скандалу с «Old Hong Kong» и громким заявлением, что теперь он, Агуст Ди, никому не принадлежит. Оказался здесь, думающий о человеческой оригинальности, двигателях самолёта, с бокалом мартини и таким же одиноким путником, что и он, — Сокджином.
