О чём я думал? — jinmin
28 февраля 2021 г., 18:00
Невероятно сильный поток воздуха, разрезанного снижающимися на посадку самолётами, нещадно кружит в буран обломки брошенных машин и сучья высушенных деревьев, бросая их из стороны в сторону с сумасшедшей скоростью. Здесь застыл сюрреалистичный, будто вырванный из чужой реальности — граничащей с другим миром — пейзаж бесплодной планеты, в конце концов, обесточенной рации, с одиноко стоящими блеклыми силуэтами «башен» — небоскрёбов в типичном понимании — удалённого города, с заснеженными крышами, среди которых — полностью облепленные тяжёлым рыхлым снегом внедорожники. Но кажется, будто здесь ничего нет, помимо снега. Или лучше сказать: есть «ничего»?
Чимин считает, что это его судьба — быть закованным в снегах и льдах, вечно стремящимся в застеленный пустырь Монтаны и бездну своей мысли. Постоянно покрытая то снегом, то зарослями сухой травы летом, практически опустевшая — в Монтане всегда декабрь. Здесь ни возвышенности, ни физические тела практически не отбрасывают тени и существуют сами по себе, как бы зависшие в воздухе. Слышен лишь редкий рокот то взлетающих, то садящихся самолётов.
Знают ли пилоты, сколько сжирает горючего «Фантом Ф-4»? Что его считают гематомой в проектировании воздушного судна и объектом сплошного «Перевода-На-Дерьмо»? Должно быть, знают лучше и больше, чем Чимин.
Буран целит то в голову, то в ноги, всяческими путями стараясь избавиться от чужака — очередной болванки, такого же рубца на лице Монтаны — туриста, приехавшего посмотреть на бизонов и озеро Флатхед. И в этом нет никакого вкуса, никакого удовольствия — Чимин лишь бродит в самом сердце лабиринта, доверяясь заключённой внутри него пустоте, словно он высаженный на крохотном островке путник.
Расчистив лобовое стекло «Volvo XC90», Чимин сажается на водительское кресло и выработанным до автоматизма движением включает радио и перебирает местные волны, на одной из которых попадается соло Джерри Маллигана. Этот альбом записывали ещё тогда, когда Джерри носил патлы до плеч и рубаху, расстёгнутую до самого пупка, а в группе с ним играли Чет Бейкер и Боб Брукмайер. Это было время, когда представителя «Перевода-На-Дерьмо» Адама Анта не было и в помине.
«Чёрт побрал с такими именами», — признаётся Чимин, переключая волну.
Рокот над его головой, уже скрытого под крышей «Вольво», издаёт глухой хлопок и растворяется в воздухе, вне зоны слышимости, и самолёт зависает в небе лишь как белоснежная лычка, со временем всё уменьшающаяся в размере. Млеет растянувшийся водяной пар.
Чимин трогается с места, рассекая пустырь, и просит Монтану показать ему всё, что нужно, и он подарит ей что угодно вплоть до собственного тела и пружин в голове. Что бы не случилось, Монтана всегда знает, где остановится Чимин, когда пружины начнут закручиваться в противоположную сторону.
Влево-вправо, из стороны в сторону, прикладывая определённую силу, будто Чимин дрейфует на волнах, он проворачивает руль, рассекая пустырь и пашни между лесами. Вместо глаз Чимин мобилизует всё, что может ощущать: колени, стопы, руки, пальцы, вдруг схватившись за руль только потому, что его начало заносить. Крепко вцепившись в руль, будто Чимин намерен его вырвать, он изо всех сил выравнивает «Вольво» по обледеневшей полосе — она не настолько покрыта льдом, как пружины в его голове, считает Чимин.
Он едет без какой-либо цели — развеяться, посмотреть на резко очерченную линию горизонта, на которой гордо возвышается цепь гор, послушать живую музыку, играющую на одной из улиц Хелены, прокатиться вдоль аэропорта, за аэродромом которого можно было бы наблюдать за снующими пилотами и редко опускающимися самолётами. Большая часть когда-либо прилетевших сюда людей, на трапах которых только видел Чимин, — это и есть американцы, приехавшие к друзьям и родственникам. Чимин никогда не видел таких же, как он, но ему ужасно нравится идея оставить машину возле аэродрома и, опустив спинку кресла, рассматривать уже привычные «ястребы».
«Должно быть, это здорово, — думает Чимин, — завтрак в Испании, зал — в Японии, ужин — в Китае, багаж — в Южной Корее…»
И, вот, опять — его путь пересекает аэропорт. Чимин стремится туда каждый раз, начинает любить с невероятной, неумолимой силой, чтобы заставить тело содрогаться в конвульсиях и наконец ослепнуть.
Монтане так нравится рок, концерты, студии — для неё это такой же способ отвлечься, быть удалённым спутником, вдруг вылетевшим за свою орбиту. Любит ли Монтана Чимина, любит ведь? Или это ради звучания электрогитары, ради модных концертов?
«Любишь ли ты меня, слышишь ли ты меня? — продолжает Чимин, наблюдая, как ледяными складками закручиваются снежные волны на хайвее. — Детка, ты прекрасно выглядишь».
На склонах гор зеленеют травы, отходит лёд. Словно нежный возраст в самом расцвете — пахнет весной. Даже снег, покрывшийся коркой льда, пахнет наступающей весной.
Чимину становится интересно: где спал прошлой ночью его старый друг? Там, где сосны, где еле пробивается солнечный свет. Должно быть, в забытой хижине Коти дрожал всю ночь напролёт, вдыхая полной грудью ароматные травы, промокший хворост и иву. Чимин хотел бы, чтобы его друг, Сокджин, тогда вспоминал о нём, мягко растягивая простые иероглифы и пробуя их на вкус. Чимин хотел бы, чтобы тогда он был единственным символом чужого и оберега для Сокджина, чтобы тот стал его коммутатором.
Пожалуй, никто не научил Чимина чувствовать окружающий его мир так, как его научил Сокджин, воздерживая себя от крови и слёз. И, опять же, снова нужно что-то чувствовать, что-то ощущать на коже и в горле — глубоко в глотке, по гланды, насквозь, и в то же время ничего. Это Сокджин сделал его таким.
Чимин резко останавливает машину посреди хайвея, не доезжая до аэропорта каких-то сто метров. Сейчас он готов выпрыгнуть из машины, даже споткнуться о порог дверцы, потому что ему кажется, будто он всё ещё спит, возможно, после алкогольного отравления, ведь перед ним его старый друг, одиноко снующий вдоль обочины с перекинутой через плечо спортивной сумкой, в бейсболке Косиэна. Бродя, выглядит как тень на опустевшей трассе, в поисках бейсбольной биты и ночлега.
Как долго Чимин не видел этого парня! Быть может, от Сокджина всё ещё пахнет латексом и травами Коти. Не ищет ли он Чимина?
Тот знает, что может придумать достаточно слов, чтобы Сокджин знал, что он чувствует: насколько это абстрактно. А реально ли вообще? Нечто скользкое и липкое продвигается в мягком мозге Чимина, отодвигая эластичные ткани, практически растягивая их как вздумается и при этом не поддаваясь никакому логическому объяснению, что это.
Сокджин мог бы стать героем — стать ребёнком в компании Чимина, заново переродившись и зализывая раны. Мог слушать вечную музыку, никогда не становящуюся пресной, но был бы должен отдавать что-то взамен, возможно, отдаться такой же снежной волне и наконец раствориться в атмосфере.
Чимин выбрал его только потому, что Сокджин стал для него зеркалом — погружаясь в его психику, мягкую и розовую, Чимин разматывает собственные нити и становится удовлетворённым. В этом и есть суть коммутатора.
В салон тут же вваливается клуб ледяного пара и запах пота и табака. Будоражащее ощущение, словно Сокджин весь день катается на американских горках, прошибает его насквозь.
— Старик, да ты не изменился, — роняет Чимин, блокируя двери машины и приводя её в движение. — Надо же, встретить тебя здесь, в этом богом забытом месте.
— Не говори так о старушке Монтане, — отчего-то озабоченно усмехается Сокджин, и Чимин наконец замечает мельчайшую деталь искривлённого паззла, из-за которой весь образ Сокджина он воспринимает оттеночно: голос стал прокуренным и более глухим и низким.
Эта сцена имеет название «возвращение в ангар на стоянке», ведь Чимин даже не уверен, могло ли выйти так, чтобы он в конечном итоге не встретил Сокджина.
Как в литературе, Чимин обращает внимание на чужой образ, а затем наслаждается самим человеком, отчётливо, вдумчиво и с разных сторон. Чимин хочет большего, чем он смог бы утащить из Сокджина, его коммутатора и психики — именно в этот момент ему становится по-настоящему страшно.
Если бы Чимин написал сейчас несколько строк, сделал так, чтобы они рифмовались между собой и со словом «стыд», то получился бы тезис или фабула. Какой бы то ни было текст о Сокджине несёт больший вес, чем Чимин мог рассчитывать, поэтому тот вновь погружается в чужую психику, так и не доставая дна. Камни, скрытые на огромной глубине там, быть может, смеются над ним, всячески унижая, и только громче ударяются о дно, из-за чего Сокджин путает нити и провода, будто он и Чимин попали в какую-то метафору.
Подумать только, именно сейчас в голове Чимина всплывает образ женщины, бросившейся вниз с высотного здания. Она рассматривала удалённый пейзаж, похожий на взлётно-посадочную полосу, но на её лице застыла гримаса ужаса — должно быть, это и есть скользкое и липкое «нечто», раздвигающее ткани мозга Чимина. Абсолютное и тусклое «нечто», проявляющееся в голове, как картинки перед глазами.
В это время в крови Сокджина «пластик» уже проник до кончиков пальцев и глухо ударился о сердце. Кажется, словно он и Чимин настроены на одну и ту же волну, но дело в том, что у каждого перед глазами — белый туман и размытые очертания хайвея. Сокджин прижимает руку к сердцу и хочет приподняться, но резкая боль бросает его обратно в кресло, дрожащего, с полным ртом слюны.
Сокджин ни за что не хотел бы кончать вот так, и он просит Монтану дать ему время, чтобы оправиться, переродившись, и зализать раны. Всё равно что просить у Тони Монтаны одолжить десять долларов на покупку какого-то дёрганного и жалобного «риффа» у такой группы, как «Old Hong Kong».
