Один — hopekook
10 февраля 2023 г., 18:00
В тихом, мелодично-медленном мотиве песни, из которой вырезали слова, лязгает затвор двери бара. Едва стучащие биты рождаются в этой методе, возникшей в постоянном движении: в блеске вина в бокале и звуках его журчания, ропоте голосов в зале и длинных ногах женщин, виднеющихся из-под столов.
Хосок кидает короткий взгляд в зал, освещённый слегка приглушённым оранжевым светом, на идеально ровно израсходованные бутылки «Мальбека» и «Сиры», стоящие в стеллаже с многогранными формами. Глаза быстро пробегаются по барной стойке: кофемашине, с шипением отпускающей тут же растворяющийся в воздухе пар, готовом стакане с двойным виски, стоящим на резиновой подставке с логотипом пивоваренной компании, чёрном фартуке бармена, привычно заляпанном каплями сиропа из-под коктейлей.
При виде Хосока бармен улыбается так, словно они уже взглядом успели сказать друг другу что-то интимное и секретное, понятное только им. Хосок и представить не может, чтобы кто-то мог так улыбаться, — искренне и мягко, — видя практически незнакомого человека. И он даже боится понять, что именно этот бармен — один из немногих людей, с кем можно поделиться и страхами, и проблемами, а ещё и чем-то сокровенным. Для Хосока этот бармен как друг, которого давно не было, и сейчас нужен, как воздух или то же желание расслабиться и отвлечься.
— Один стакан, — просит Хосок, не сомневаясь, что бармен сможет его понять.
Чонгук видит его здесь не в первый раз. Может, количество дней, проведённых Хосоком в его излюбленной позе (прижав полупустой бокал ко лбу, катать по стойке последнюю фисташку, а в мыслях — какие-то свои тревожные мысли), уже перевалило за сотню.
Чонгук давно выучил, что по вторникам Хосок приходит уже поддатый и просит один шот «крепкого», а в четверг от него пахнет коноплёй, но он не забывает попросить один коктейль. В пятницу обычно не приходит, но если и придёт, то проводит за одним бокалом пива сравнительно меньше времени и скоро покидает бар, как только пару женщин с длинными ногами прикончат несколько коктейлей.
Хосок усаживается за стойку, принимается за только приготовленную водку с содовой, в которую выжат лимон, и озирает — неспеша, стараясь запомнить как можно больше деталей — вечерний район снаружи. Там ещё такое время, когда можно услышать музыку из открытых окон, видеть, как люди выходят в вечернюю прохладу, чтобы выпить чего-нибудь после рабочего дня и отдохнуть, как они держатся за руки, целуются, обнимают детей и просто болтают о всякой ерунде.
Чонгук в это время отдаёт кофе и лениво натирает белым вафельным полотенцем бокалы из-под «Мартини». Он опускает под выходящий горячий пар и тут же протирает стекло, а потом по новой — в пар и в полотенце, пока бокал не станет сиять в жёлтом свете светодиодной ленты, проведённой по линии стойки.
И стоит «мартинке» оказаться повешенной ножкой вверх в ряд таких же бокалов, по бару расплывается мелодичный приятный звон. И это, конечно, не ново, но вот когда раздаётся этот звон, он становится как бы продолжением всех звуков, которые слышатся в баре: и мелодия винила, и шуршание льда в стаканах, и плеск шампанского.
Чонгук, вытирая руки о то же полотенце, бросает на Хосока изучающий взгляд, слегка нахмурив брови. В Хосоке всегда есть что-то от бывшего актёра: что-то искусственное, фальшивое, пахнущее прогоревшей любовью и поддельной молодостью. Такие типы с лёгкостью могут сниматься в однотипных картинах о первой школьной любви, причём сыграть одновременно и благородного главного героя, приносящего своей подружке ромашки, и антагониста — очередного школьного задиру, у которого больше нет ни одной куртки в шкафу, помимо косухи.
— Хён, тебе не надоело приходить сюда каждый день? — прямолинейно произносит Чонгук. — Пить то же самое пиво, те же самые коктейли. Даже тару под фисташки мы подаём одну и ту же. Вот увидишь, скоро я добьюсь разрешения курить гостям прямо в помещении и начну отдавать фисташки сразу в пепельнице.
Лицо Хосока только трогает ускользающая в стакане улыбка, больше похожая на трещину, пошедшую по стеклу.
— Мне совсем некуда больше идти. Я боюсь оставаться наедине со своими мыслями, а здесь — хорошо: музыка приятная, отвлекающая, вкусное пиво и коктейли, — подробно отвечает Хосок, прокатывая по дужке стакана дольку лимона. — Мне и не нужно места лучше. Разве что кабинет психолога. Ты представь, приду я на приём к взрослому мужчине в очках. Обязательно в очках. А он мне порекомендует заняться сексом или, будь он психиатром, выпишет «Ксанакс».
Хосок устало проходится пальцами вдоль скулы, поднимаясь к виску, и вдруг смотрит вглубь зала. Он чувствует, как его пальцы прикасаются к его волосам, и не имеет понятия, зачем.
— Я же, это… Сумасшедший! С ума сойдёшь содержать этот театр и пигалиц за кулисами… А после «Ксанакса», если я вдруг переберу, пойдут по спине уродливые пятна.
Среди столов с красивыми белыми свечами и свежими желтовато-белыми ирисами, пионами, азалиями Хосок замечает молодую и влюблённую, как кажется издалека, пару.
— Видишь там девушку в твидовой юбке? Видишь? И парня рядом с ней. Ты просто посмотри, он совсем не сводит с неё глаз. Наверное, представляет своей будущей женой.
Длинноногая девушка мягко покачивает белую туфлю на высоком каблуке, болтающуюся на мыске, пока не менее длинные, тонкие, как у пианистки, пальцы с белыми ногтями закручивают чёрные волосы кольцом вокруг них. Острое лицо с тонкими чертами и большими миндалевидными глазами выглядит одновременно спокойным и напряжённым. В нём нет ничего, что могло бы указывать на её возраст — она выглядит так, будто ей лет двадцать или даже меньше.
— Но потом у того мужчины за тем столом у окна, который допивает «Миллер», скоро кончится выпивка. Он шепнёт на ухо той девушке, и они уйдут. Потому что она шлюха. А парень останется здесь, попросит что-то покрепче, оплатит счёт и за неё и вернётся завтра сюда ждать её. Потому что любит её. А она шлюха. Непримиримая такая шлюха. И шлюхой быть не перестанет.
Чонгук не станет спрашивать что-то ещё или откуда такое может предположить Хосок: не то чтобы ему совсем не интересно, но тот сам признался мгновение назад в безумстве. И, если посмотреть, то сейчас он и правда выглядит не слишком здоровым.
Но девушка уходит с тем мужчиной у окна, у которого кончилась выпивка, и только слышен тихий топот белых туфель.
В это же время Хосок чувствует, как в нём медленно циркулирует алкоголь, смотря на улицу из-за открывающейся на миг двери. Там, снаружи, будут всё те же неоновые вывески афиш, слепящие глаза, и разрезающие тело напополам фары встречных машин, проносящихся мимо со звуком вроде шума огромного водопада.
Перед глазами внезапно возникнут большие здания, за которыми — заброшенные полуразрушенные дома на обочине, выстроенные в ряд фабрики с таинственными станками и языками пламени, выходящими из труб. И всё — на серпантинной дороге, напоминающей расплавленную сталь, что стекает прямиком из ковша.
Тут в бар подтягиваются ещё посетители, каждый из которых стремится заглянуть глубоко за барную стойку, и разговор Хосока с Чонгуком кончается сам собой, абсолютно бесплодно.
