Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      С ума сойти, все эти обетованные джунгли, сплошь и рядом подделанные под чистое стекло, сделаны руками таких же людей, с такими же грандиозными мыслями о грядущих технологиях и порой пугающими, безумными намерениями об уничтожении плодов ума и любви — стеклянных башен, принимающих тусклый и, однако, наоборот, насыщенный синий оттенок. Подумать только, весь Чикаго создан какими-то бесстрастными колебаниями, словно он только нарисован в таком направлении, как «гиперреализм», и в то же время отказывается стать предметом искусства (art object).       Сейчас Чикаго чувствует, будто он поменялся (switch) с собственным отражением в реке в центре и озере Мичиган, вырвался на поверхность, к солнцу, прорезав глубину воды, оглушающий шум, заложенность и звон в ушах.       Каждый раз Чикаго выбирает предмет массового производства без каких-либо очевидных эстетических достоинств и лишает его функционального предназначения — делает его бесполезным. Но присвоив ему новое имя и изменив контекст и ракурс, делает фактором и целью своего существования.       Каждый раз Чикаго думает о «Yamaha», о натянутых на твёрдую отшлифованную деку стальных струнах, всех колебаниях, возникающих из-под пальцев. Думает о звукоснимателе, педали, подходящей к «Yamaha», думает, насколько мелодичен и низок звук, растекающийся вдоль обетованных, соединённых в одну сеть и систему башен.       И при этом как Чикаго может ненавидеть и искусство, проникающее в него тайком, что будет повсюду, узлами в плоти, и звук «Yamaha», и людей, наслаждающихся им со всех сторон, видящих в нём такую же фигуру — захудалый, из гетто, стал Королём улиц? Наркота, звук «Yamaha», люди, искусство уже проникают до кончиков пальцев, до озера Мичиган, и глухо ударяются о сердце, опустившись на дно реки.       Как Чикаго может ненавидеть стремительно входящий в него героин, растворяющийся в крови, как кубики льда в высоком бокале с горящей дужкой, и оседающий на стёклах студий? Ведь Чикаго так любит гетто, рок, концерты, студии; любит новые имена, «Yamaha», собственное влияние в современном искусстве и мире баскетбола.       Логика театральной пьесы его ненависти не имеет никакого отношения к тому, что принято звать правдоподобием, поскольку оно предполагает наличие мотивов.       Чикаго что, собирается устроить вечеринку?       Звук «Yamaha» будто бросает в Ниагарский водопад, а может, и в пучину Северного Ледовитого океана. От одного только приёма героина Чикаго начнёт кусать стеклянный бокал с горящей дужкой и поймёт это только тогда, когда весь его рот будет забит осколками и кровью, отдаваясь судорожной болью в каких бы то ни было булыжниках побережья Мичиган и медленно раскатываясь по стенам до самых окраин.       Чикаго будет двояким, а быть двояким — значит, в конечном итоге заполнить собой полость в пространстве между двумя крайностями. Чикаго будет жить, будет любить; любить звук «Yamaha», людей, наркоту, проникающую по самые корни, искусство; болеть за неизменную легенду «Chicago Bulls».       Намджун тайком открывает глаза.       Слышит ли его Чикаго? Любит ли он его так же сильно? Ведь Чикаго станет частью Намджуна, равно как и Намджун, даже боясь легенду, станет частью Чикаго. Он хотел бы быть искренним с ним, любить с той нежностью, что должна стремиться к абсолютной. Но чувства, вдруг вспыхивающие с новой силой, вся любовь становятся скованными, стягиваются в одну пропасть и стремительно блекнут.