Chicago! UGH! (Сборник драбблов)

      Вода, с дрейфующими блестящими осколками ледников, уже пробирается под кожу и ударяется о кончики пальцев. Весь лёд и воды Атлантики носятся внутри тела, круто изгибаясь, в основном, прилегают к сердцу и заполняют каждый орган. Кажется, тело уже должно разбухнуть, точно напитанная губка. Безызвестный спутник, маяча посреди мягких размеренных волн от колебаний тела, не тонет, но и не плывёт, качается на волнах, вытекая из глубин вод, как дым, изнутри.       Вода уже пускается по вене и глухо сталкивается с сердцем. Чонгука, зависающего здесь, словно вытолкнули с корабля в пучину Атлантики как провинившегося путника, ещё не совсем понимающего, в какое окружение он попал. Или, постойте, быть может, так оно и есть — и Чонгук оказался провинившимся на борту корабля, выброшен в воды Атлантики, напрочь забыт и вычеркнут из списков пассажиров; дрейфует лицом к лицу с плотным воздухом, жалящим его кожу. Возможно, Чонгук — провинившийся — кто знает? точно не он — очутился лицом к лицу с обморожением и призрачным лайнером «Олимпик».       Массивный, можно сказать, легендарный лайнер проплывает мимо него в сумасшедшей близости, точно беззаботная льдина, отколовшаяся от ледника. Так же отсеяна, как и Чонгук, потеряна посреди простора океана, напрочь забыта, будто картина, пострадавшая от военных действий.       Тогда когда наступит пик? Когда Чонгук исполнит свой хук (hook)? Должно быть, уже никогда, лишь однажды заснятый на рок-концертах, вряд ли станет легендой, вряд ли ещё раз сбежит от всех камер, покрытый толстой коркой льда.       «Олимпик» проплывает наряду тела Чонгука, желая удачи добраться домой, вырваться изо всех слоёв льда, окопов толстого снега, бодро похрапывая «Бон Вояж!»       Чонгук слышит, как переключаются станции, — белый шум, ток-шоу, странная болтовня, реклама, звуковые эффекты, — но всё стекает в одну бездну, точно пена в слив. Чонгук чувствует себя каким-то приёмником, но никак не может понять, кому он передаёт волны. Словно кто-то незнакомый загружает в его голову неведомо что, различные колебания, волны и какие-то вспышки, делает что-то внутри черепной коробки, выгружает и уходит. Без каких-либо последствий и изменений восприятия окружения. Собственно, Чонгук не видит изменения цвета, плотности и вида воды, равно как и чувствует, как продолжает слепить солнце — белое, казалось, жидкое, раздражающее. И Чонгук всё так же зависает посреди волн, принимая в себя все потоки информации, и ощущает себя плазменной панелью.       Качается лицом к лицу со слепящим солнцем, роняя хриплые просьбы «Олимпику», чтобы тот спас его, выброшенного за борт, так и не исполнившего последнюю песню в программе. Чонгук зовёт «Олимпик» на свидание — смотреть, как с глухим треском раскалываются ледники, наблюдать за набухающими венами, выкрикивая различные вопли солнцу, так и не уходящему за горизонт.       Пусть «Олимпик» придёт таким, какой он есть, придёт таким, каким Чонгук хочет, чтобы он стал, как друг, старый друг, как старый враг. Тогда Чонгук впервые молится скорее «Олимпику», чем богу, небу, солнцу или кому-либо ещё.