Трата времени — yoongi
26 июля 2021 г., 18:00
Воспоминания последних лет старшей школы и института Юнги называет бриллиантом — ясные и чистые, замерзшие где-то в чертогах разума. Такие воспоминания Юнги кажутся наиболее чёткими и уплотнёнными, не тронутыми «новым временем» или дозой, деньгами, желанием их заработать, не залитыми алкоголем или не затёртыми табаком и пеплом.
Воспоминания Юнги красивы, словно драгоценный камень, с изящным серебристым цветом, только если они не придуманы им самим, искажены или вовсе «редактированы». Юнги удивляется тому, как мозг способен стереть воспоминания о человеке, с которым хорошо общался, чтобы начать его ненавидеть от ситуации, толкнуть в спину или намеренно разлить водку в волосы.
Тогда все друзья Юнги — это сигареты и рисовая водка, виски и солод, если его мозг способен возненавидеть его приятелей, «судьба» с которыми обходится равно таким же образом.
Воспоминания «нового времени» размыты в неоновом свете и посреди узких уличек, растворены в воздухе, точно табачный дым, стекают в одну пропасть тайком, как чернила для татуировок, судороги в теле либо выброшенные пустые бутылки за домом.
Юнги вряд ли может что-либо поделать — лишь продолжить писать идеал его реальности — убогий, пошлый, затасканный по земле и брошенный в пыль. Он продолжает жить в мечте, и реальность для него цены не имеет.
Значит, это его участь — застрять посреди улицы, наполненной смогом и сигаретным дымом, в ночи, под оранжевым светом фонарей и куполом многоэтажек — пошарпанных и давно нуждающихся в ремонте или вовсе сносе. Прикуривая на ходу, Юнги чувствует лижущий холод на едва согревшихся в карманах застиранной куртки руках, щеках и носу — уже ноябрь, но Юнги всячески отвергает мысль купить новую куртку.
Заработать полмиллиона на опыте — это четыре вечера играть на фортепьяно в гостевом доме или месяц постоять сомелье, делать поставки в рамках закона. А может, искать заблудших студентов, желающих повеселиться, и предлагать им траву, кальян, солод — и помимо куртки, можно неделю есть прилично.
Юнги думает, что зря он решил выбиться из потока, и стать достойным музыкантом у него вряд ли получится, только если он не выиграет в лотерею такую сумму, чтобы распространить своё имя. Ведь чем дольше он слышит на избитых уличках собственный псевдоним, обрывки строк, мотивов, — тем больше ему кажется идея стать музыкантом гнилой и измученной.
В голове Юнги какая-то каша. Никогда он не был удовлетворён тем, что выходило из-под руки — ему казалось это бледным и незначительным в сравнении с тем, что ожидал. Но даже если выходит хороший текст, нафаршированный информацией и неким смыслом, Юнги вряд ли выбьет на него права в силу группы — здесь «Old Hong Kong» сильно ограничивает его, если Юнги не решит выпустить соло.
Плохо получается, думает Юнги, выпуская излишки табака и видя в размытом неоне вывеску бара в выдержанном стиле — просто скопировали этикетку испанского вина, такую же бледно-жёлтую надпись толстым шрифтом на тёмно-синем фоне.
На мгновение Юнги кажется, что помимо приятелей там, в баре, его вряд ли кто ждёт — разве что мать, которая хотела лишь того, чтобы сын был образован. Юнги хотел, чтобы отец не пил, мать не рыдала.
Приятели в баре знают лишь поверхностно о Юнги и реальности, окружающей их; тот не потерпит сердечности, с которой они похлопывают ему по спине, и взволнованности, с которой бросаются ему на грудь. Юнги вдруг кажется, что только он прочувствовал эту реальность и пропустил сквозь себя, равно как и некоторые драгоценные камни пропускают свет.
Рассматривая свои пальцы, пожелтевшие от никотина и огрубевшие от струн гитары, Юнги видит их грязными от работы и неким приспособлением для того, чтобы зарабатывать деньги. Туша сигарету о пепельницу мусорной урны, Юнги намеренно нажимает на неё, разбрасывая пепел, — представляет парней, назвавших его музыку дерьмом.
«Тут полная анархия, — проносится в голове Юнги, толкая сравнительно лёгкую дверь бара со стеклянными вставками, — всем нужно внимание, всем нужно продвижение».
Для бара недостаточно лишь фраз, мотивов песенок, что пылью оседают на балках под самым потолком, звука электрогитары, игры фортепьяно, алкоголя, сигарет, чтобы быть настоящим. Нужны эмоции, подлинность которых стремится к абсолютной, ближе к положительным, вызывая хохот и гоготание.
Однако, стоит Юнги сейчас закричать — и реальность лопнет.
Воспоминания «Нового времени» зациклены на выпивке и каких-то комнатах, холоде и женщинах, «братках» и обсуждении музыки. Ещё никогда Юнги не чувствовал ненависти к своей реальности так явственно, с желанием немедленно разрушить её и избавиться от следов, но разве он может что-либо поделать?
Значит, остаётся лишь пропускать её сквозь себя тайком, принимать как неизбежность такую, чтобы быстро начала ломать по вене.
Хозяин бара нервно улыбается Юнги, кивнув, мол, парни уже здесь и ждут его. Юнги вмиг подходит к тем, стоящим возле широкой лестницы из коричневого мрамора, ведущей на второй этаж и закрывающей служебный вход. Но вместо парней Юнги видит размытые фигуры, тусклые лица, казалось, взаимно заменяющие органы друг друга, железные болванки, рассуждающие о том, дескать, взять папирос или автомат весь.
Юнги казалось, что парни, окружающие его, заставили сеульский рок кричать громче бомб, а слова вонзать глубже клинков, беззаботно верить, в стену лбом, задаваясь вопросом: «А иначе стоило ли жить?» Юнги видит — вместо мечтательных музыкантов парни оказались металлическими болванками, ничем не отличающимися друг от друга.
Зря Юнги не делает ничего ради себя: хотел встать на ноги к лету, найти приличную квартиру — уже ноябрь. При этом он оправдывается, мол, пока не было удобного случая, цена на недвижимость ещё завышена, а его рейтинг среди музыкантов падает.
— Будет животворящий флоу, — смеётся парень из «Old Hong Kong» в жёлтой куртке и сильно выступающей челюстью.
— Животворящий флоу… Что за хуйня в твоём барабане?
— Похоже на траву, — замечает Юнги.
— Много-много травы, сто пакетов, — парень в жёлтой куртке наклоняет малый барабан, из-за чего внутри него явно что-то скатывается, на самом деле мало похожее на пакеты с травой.
— Угу, — поддакивает Юнги, по привычке перекладывая пачку сигарет и зажигалку в задний карман.
Вряд ли Юнги вспомнит этот диалог, если его вдруг допросит полицейский, что же было в малом барабане: память Юнги забита воспоминаниями старшей школы и института — мягкими и зыбкими, беззаботными и тёплыми.
Заместо диалога о малом барабане Юнги точно вспомнит баскетбольную площадку за домом в Тэгу, глубокий вечер, многоэтажки, от неба окрашенные в синий оттенок, и оранжевый свет фонарей вдоль парковки. Как и сейчас, в карманах Юнги не было ни гроша. Как наяву Юнги чувствует табачный дым и вкус никотина — как оказалось, их барабанщик угостил сигаретой какую-то японку на каблуках и застёгнутой кожанке на голый торс.
Юнги отчётливо видит выпавший снег перед глазами, быстро превращающийся в мягкую грязь, проносящийся мимо поток машин, людей, уставших и будто идущих на самое дно, в пучину Сеула. Чувствует надоевший холод, воображает нагретую трубу мотоцикла, о которую через ожоги грел руки. В этом не было ничего странного — Юнги банально не догадывался, что можно было жить по-другому; он доверял реальности и приятелям себя и свои чувства.
Перекидывая пачку и зажигалку обратно в карман куртки, Юнги будто покидает парней и реальность, погружаясь в воспоминания и то время, как мечтал о взрослой жизни, чтобы начать крупно зарабатывать и позволить себе мечту, преследующую его с тринадцати лет. Но если с весны Юнги так и не стал на ноги, на опыте способный заработать полмиллиона вон за четыре вечера, постоять сомелье, как он справится с мечтой, на которую нужны ещё миллионы, как справится с тем, чтобы получить права на музыку и тексты, сочинённые в «Old Hong Kong»?
Юнги вдруг замечает, что на самом деле он никогда не был в Сеуле в старшей школе, — тогда откуда у него воспоминания о нём, настолько правдоподобные, с настоящими ощущениями?
«Быть может, и эту реальность я выдумал», — небрежно думает Юнги, неосознанно вращая зажигалку в кармане.
— Животворящий флоу, много-много травы… — судорожно шепчет он.
В одно мгновение Юнги отпускает воспоминания на самотёк, больше не предаваясь им, и замечает, что под всем блеском, изящным цветом бриллиант его воспоминаний не больше, чем обычный камень.
