Кимбо — namjoon
7 августа 2021 г., 18:00
Последний год Намджун ловит себя на странном чувстве, будто всё его тело вдруг перестроилось (возможно, даже крест-накрест): он начал слышать звуки, которые раньше не замечал, видит, насколько большими оказались высотки, заслоняющие небо, а у знакомых предметов будто изменились цвета.
И в зеркале предстал чужой, совершенно другой человек, продолжает Намджун, но с тем же набором генов, чертами лица, телом, даже именем. Человек по ту сторону зеркала тоже Намджун — по крайней мере, пока называет себя «Намджуном» только потому, что другого имени не придумал.
Должно быть, как Намджун ни возьмёт бокал или снифтер, он согласится с тем, что отражение — и есть настоящий он: растёкшийся по искривлённому пространству (напоминающему седло, где треугольники не образуют сумму из ста восьмидесяти градусов), уродливый, превратившийся в монстра из сонного паралича.
Вечером Намджун находится в окружении каких-то приятелей, так же посмеивающихся со своего отражения на бокале, и бегло разговаривает с сомелье, неожиданно поддерживающим тем, что ощущал всё то же самое. Намджун чувствует себя родственным среди этих людей, человеком, ничем не отличающимся от остальных.
В самом деле, кто Намджун такой? Он тот, кто ничего не делает ради вечности, будто окружающей его, но и вовсе не отрицает её.
То есть Намджун понимает — он не один, но в то же время другой, словно болен, и помимо языка, национальности и точности принципа работы тела мало чем схож с приятелями и другими гостями бара.
С другой стороны, здесь, в баре, под жёлтым светом и посреди запаха алкоголя и цитрусовых, каждый считает, что он якобы отличается от остальных, что он — эксклюзивная модель. Они так уверены в этом, наивно верят, в стену лбом, и помимо этой уверенности у них ничего нет. Воссоздавшие идеальный тип человека, разрушают его с каждым шотом и становятся накипью эпохи из собственных идеалов или пеной сомнительного происхождения.
Всякий человек выбирает алкоголь массового производства без каких-либо эстетических достоинств и лишает его прямого назначения — делает алкоголь культом и причиной похвастаться перед своими дружками, нагревая ложку над зажигалкой.
Всякий человек весело поддакивает Намджуну: «Ты не один!», подливая ему виски. Намджун наклоняется к ногам, опираясь одной рукой на колени, другой схватившись за голову, и лениво наблюдает за тем, как сомелье после пропущенного виски наливает коньяк с содовой и шапкой из взбитых сливок, вскользь заглядывая в глаза Намджуна.
Со стороны кажется, будто тот смутно понял какое-то представление и может лишь в неясных символах намекать о нём. Точно среди хаоса он нашёл новую материю или её же — давно открытую — в новой форме. Намджун будто болтается в бездонном мраке, как океанский тунец, пропуская сквозь себя разговоры приятелей, свет, небольшое ощущение холода и время — и, возможно, вернётся к реальности не через сутки, в ноябре, а вовсе в следующем году.
Всё это кажется весьма романтичным, и Намджун почувствовал себя членом какого-то тайного братства, редко посмеиваясь с диалогов приятелей или пропуская алкоголь. Прощается он с ними лишь тогда, когда один из них просит шприц и прикурить, а в баре раздаётся звук разбитого стекла, пенящегося пива и рассыпанного по полу арахиса.
Последующее утро Намджун встречает в такси. Он едет домой ещё пьяным, но уже смутно понимая, что всё-таки он один и даже для себя самого. Уже нет Намджуна, которого он видел в зеркале ещё сутки назад: тот задержал дыхание и растворился в бурлящей мгле, оставляя лишь «нового», быть может, усовершенствованного Намджуна – подмену, едва походящую на оригинал.
Таксист бросает «нажрался» в адрес Намджуна, говоря, что никогда не чувствовал нечто подобного и тому нужно протрезветь. В голове Намджун посылает его, облокотившись на дверцу и поддерживая голову ладонью, небрежно проведя ей по лицу. Из машины он видит дикий пейзаж бесплодной планеты, полупустые узкие улички, дороги, только изредка становящиеся широкими на три-четыре полосы, странный молочный туман, розовый и полугустой, искрящийся под восходящим солнцем.
Высотки кажутся Намджуну ещё более массивными, почти прокалывающими небо до эшелона стабильного полёта самолёта, такими же, как и люди, однообразными и похожими друг на друга. Точно небоскрёбы, отражающие золотисто-жёлтый свет солнца, живут как покойники, не заметив своей кончины, или сомнамбула.
Намджун не может понять, спит он или бодрствует, и почему он никогда не видел Сеул таким привлекательным и будто нарисованным перед его глазами. Должно быть, просто не было удобного случая, чтобы наконец заметить это, или Намджун банально не искал, не стремился к этому.
Стремление отыскать в Сеуле, как и в себе, ещё одну ценность — всё равно что поиск вещества, для которого ещё не придумали шкалу измерения. Вряд ли можно сказать, что Сеул мог выглядеть иначе, да и есть ли хоть какое-то значение от того факта, что всё же мог, хоть и на ступень технологического развития назад?
Намджуну кажется, что вот-вот он коснётся красоты, вдохнув холодный воздух полной грудью, если бы красота была осязаема. Слепил бы из неё сферу и поставил бы на полку наряду с толстыми книгами и пластмассовой моделью «Боинг-747» — и тогда стены бы залил полупрозрачный синий оттенок, похожий на слегка сомнувшийся шёлк, вмиг перетекающий в нежно-розовый, даже персиковый цвет.
Из такси Намджун видит серые пятна, размытые лица людей и их движения; всё смазано, всё стекает в одну пропасть. Тишина переполняет тело Намджуна, и тот не хочет расставаться с тем, что он видит, а насладиться немного дольше.
Намджун с трудом сглатывает слюну из-за пересушенного горла, и просит себя перетерпеть, не обращая на это внимания.
В один момент он спрашивает себя: «Дружище, мы с тобой один человек, чувствуешь ли ты всё же самое, что и я?», обращаясь к себе через зеркало бокового вида, но не получает ответа. Значит, прежний Намджун уже позеленел и разбух от внутренних газов, дрейфует посреди мглы, в бурлящей чёрной воде, с закрытыми глазами и некогда умиротворённым выражением лица. Теперь прежний Намджун не чувствует боли, не слышит звучание ругательства и войны, но и не слышит игры фортепиано или гитары; больше не ощущает холод или тепло.
В сущности можно надеяться только на себя или на то, что Намджуна перехватят на перекрёстке и забьют до смерти либо подстрелят на бегу. И тогда «новый» Намджун сможет услышать прежнего и спросить, что же тот чувствует. Должно быть, ничего, помимо смерти, думает Намджун, подъезжая к своей улице.
Вдруг он спрашивает себя, смотря в глаза через зеркало, бывало ли, что осуждённые на смерть ускользали от механизма, прорывались сквозь цепи? И тогда можно было бы спасти прежнего Намджуна даже с уродством лица и тела от кипящей мглы.
Прежний Намджун сотворил свой мир и увидел, что он прекрасен, лишь немного показав его «новому» из-под портьеры. Затем из гордости он уничтожил его, как бы приказав «новому» Намджуну: строй свой мир, куда больше и глубже моего. Но если тот Намджун обязательно возводил мир в рамки, тщательно подгоняя под них мировоззрение и чувства, «новый» не стесняется эти рамки разрушить. Уничтожение рамок — первичное условие для свободы, замечает «новый» Намджун, вдруг переведя взгляд от своего отражения на ничем отличающуюся от остальных высотку.
Поспешно расплатившись с таксистом, Намджун роняет купюру и неловко откланивается, едва улыбнувшись. Выходя, он чувствует порыв холодного ветра в лицо и закрывает глаза перед тем, как подойти к дому. Но прежде чем зайти, он обязательно скажет прежнему Намджуну: «Утро, приятель».
