Karasu

Ао знал, чем чревата эта погоня и миссия в целом. Знал, куда идёт, и, как он думал, был готов к последствиям. Реальность оказалась куда более пугающей. Всё что он мог, беспомощно наблюдать за тем, как корчатся в муках его товарищи, не сознавая ни себя, ни реальности. Собственное тело замерло, не способное сделать простейшую печать чтобы активировать пульсирующий глаз. Бьякуган, будто почувствовав связующую с хозяином нить, внезапно заныл, превращая глаз в комок боли. Руки налились свинцом, он едва смог пересилить себя, чтобы активировать технику. — Бьякуган! — собственный голос прозвучал громогласно посреди болезненных стонов и хныканий. Вперив взгляд в пустоту, Ао знал, что столкнулся с кем-то, кто мог решить судьбу всего отряда в доли секунды. И всё же был напуган, когда узрел истинное лицо своей преграды. Всего трое, они находились в полукилометре от его отряда. Ао просканировал сначала тех двоих, что стояли на земле. Ничем не примечательные, они были шиноби среднего уровня. Не похоже, что их чакра подходит для токубецу-джоунинов. Страх хлынул новым потоком, когда он обнаружил третьего человека. Он возвышался на дереве, упираясь ногами в толстый ствол дремучей ивы и смотрел прямо на него, на Ао, глаза в глаза. Пара секунд, и ему хватило ума чтобы понять, Учиха Шисуи прямо сейчас отпускает его вместо со своим отрядом, позволяет жить, однако приказывает помнить, что на границы страны Огня есть он — верный страж. И то, что завтра Ао сможет добраться до своей деревни и благополучно вернуться домой — его милость. Ао урок запоминает навсегда, а глаза, в которых струится невиданная доселе чакра, порой снятся ему во снах, и сны эти мучительнее любых кошмаров. Сонное гендзюцу — как профилактика кражи бьякугана и молчаливое напоминание, что случится, если они попытаются вновь.

***

Ему нравилось наблюдать за деревней именно в это время года. В канун Нового года весь мир вдруг замирает, ставит свои бесконечные попытки выживания на паузу и застывает в предвкушении. Как показывает опыт, зло в эти дни тоже застывает. Будто бы и ему не чужда вся эта праздничная суета. Новый год — короткая передышка, один чудный момент, когда мир замирает в безвольном напряжении, с придыханием ожидая чего-то, что заставить трепетать душу. Миссий в эти дни почти нет, а те что есть, чаще всего, бытовые и хлопотные по мелочи. Найти ель, помочь с подарком, приготовить праздничный ужин и всё в таком духе. В такие дни и он невольно оказывается под воздействием всеобщего ожидания чуда. Будто вот-вот и должно что-то случиться, но оно всё не происходит, а он весь извёлся и изнервничался в этом томительном ожидании. — Глупости какие-то, — недовольно фыркнул стоявший рядом Итачи. Он бесстрастно наблюдал за жалкими потугами товарища отчистить запечённый каштан от шелухи. — Что именно? — с не менее бесстрастным выражением лица поинтересовался Шисуи. Крупные хлопья снега припорошили взъерошенную чёлку, но его это мало волновало. Уличная палатка с печёными каштанами и сладким бататом интересовала его куда больше. Напротив примостилось маленькое кафе с огромными витражными окнами, на котором тонким узором были расписаны неведомые орнаменты. Шисуи осторожно подул на горячий батат, а каштан впихнул в руку Итачи. — Чем мы тут занимаемся? — недовольно проворчал последний, но каштан всё же надкусил. Лицо тут же скривилось от горечи на языке. — Вот видишь, и тебе не чужды эмоциональные всплески. Еда, всё-таки, никого не оставит равнодушным, — беззлобно усмехнулся Шисуи, взглядом обводя зимнюю улочку. — Взгляни, разве мы не должны знать, что защищаем и ради чего рискуем? — кивнул он в сторону. Итачи проследив за его взглядом, замер, внимательным взором рассматривая открывшуюся картину. Ничего сверхъестественного в ней не было, в самом деле. Длинный переулок, на котором чудесным образом разместились торговые палатки, чайные домики и кафетерии. В самом конце виднелась вывеска цветочного магазина Яманака, яркая и красивая. Огни вывесок мелькали призывным неоном, маняще переливались в мареве уходящего солнца. Новый год добавил хлопот владельцам, будто бы за самую лучшую гирлянду раздавали награды, они соревновались друг с другом, стараясь сделать своё праздничное оформление лучше, чем у другого. Оттого и вся улица сверкала, переливалась и радовала глаз. Тут и там в палатках тлели небольшие костры или же газовые плитки, на которых готовились зимние деликатесы. Шисуи улыбнулся, наблюдая за снующими людьми, лица которых озарила радость волшебства. Им нравилось это чувства праздника, они старались быть добрее и отзывчивее, от чего и он чувствовал себя ещё более счастливым. Зимняя стужа и опадающий хлопьями снег. Темнеющее небо с оранжевыми всполохами заходящего солнца, уютный гомон людей и огни, от которых становилось радостно. Запахи еды вперемешку с хвойным запахом еловых веток. Это была жизнь, один краткий миг, момент, но именно он предопределял дальнейшую жизнь для них двоих. — Разве не прекрасно? Итачи ничего не ответил. Обвалял остывший каштан в тростниковом сахаре и отправил в рот, молча смакуя горько-сладкий вкус на языке. Впереди раздался девичий визг, а после в поле зрения попалась кучка чуунинов. — А вот и пропажа объявилась, — недовольно сообщил Итачи, наблюдая за младшим братом. Саске замыкал шествующую процессию, которую возглавлял Узумаки Наруто, улыбающийся широко и ярко. В глаза, помимо внешности, бросался алый вязаный шарф, который чуунин переодически гладил с особым трепетом. — Он обещал матери прибраться в кладовой ещё вчера, но со вчера Саске даже дома не объявлялся, — Итачи редко когда откровенничал, но Шисуи в такие мгновения был невероятно счастливым. — Оставь, поговоришь с ним позже. Не будем смущать его при друзьях, — улыбнулся он. — Хината! — слух невольно уловил отголоски чужого имени. Шисуи обернулся, замечая как куноичи с розовыми волосами выбежала вперёд, на встречу к незнакомой девушке, лицо которой Шисуи не видел. — Хината-чан, — Узумаки Наруто внезапно затих, его яркие глаза взволнованно глядели на пришедшую куноичи, а кончики ушей стремительно краснели. Руки, на которых Шисуи даже отсюда видел множество маленьких шрамов, бережно коснулись шарфа. — Ты не замёрзла? А я всё переживал, что ты придёшь раньше нас и простоишь на улице, но мы пришли вовремя! — вновь широко улыбнувшись, Наруто ухватил её за руку и открыв массивную дверь, первой впустил в кафе. — Добе, не тормози, — одернул его Саске, когда тот застыл на месте, смотря на то, как куноичи оправляет свои длинные локоны от снега. Это было последнее что услышал Шисуи, прежде чем закрылась дверь. Отчего-то стало хорошо и спокойно. Он улыбнулся сам себе, окрылённый и вдохновлённый. Эти чуунины — будущее деревни. И он сделает всё возможное, чтобы они оставались такими же счастливыми, как и сейчас. Бросая последний взгляд на юных шиноби сквозь огромное окно, которое находилось ровно напротив палатки с каштанами, Шисуи застыл, поражённый и сбитый с толку. Её длинные волосы струились по плечам подобно языкам чёрного пламени, влажные из-за снега, они блестели и переливались на ярком свету внутри здания. Куноичи улыбалась скромно, едва ли открыто, и всё же, весь её облик источал яркий свет, она вся словно светилась от счастья. Глаза, перламутрово-прозрачные, отливали слабым цветом василька. И он мог поклясться, что ещё никогда не встречал более счастливых глаз, чем у неё. Ещё никто не смотрел на людей, на жизнь, вот так, влюблённо. А она смотрела, и в её обыденно пустых глазах, на первый взгляд, плескался весь мир и вся его радость. Никогда прежде он не встречал в глазах бьякугана такую жизнь и потому, был впечатлён. Шисуи был впечатлён тем, как эта юнная и невинная куноичи вместила в себя целый мир и теперь могла согреть всякого, кто протянул бы к ней руки. И всё о чём он думал: пусть она сохранит этот мир в себе подольше.

***

Хината сидела на залитой солнцем веранде. Прикрыв глаза, она подняла голову к небу, подставляя бледное лицо под лучи палящего солнца, стойкий ворот ципао тут же опустился ниже, обнажая тонкую жилку на вытянутой шее. Шисуи засмотрелся. Она продолжала греться на солнце, сосредоточенно о чём-то раздумывала, её тонкие брови переодически хмурились. Хината была всё так же красива и невинна, всё так же чиста и бескорыстна, как и в первый раз, когда он встретил её. И лишь одна разница болезненно полосовала по сердцу: глаза её не светились былым блеском.