Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Олежа устало улыбается, и Антона с головой захлестывает бесконечная нежность. Он смотрит на темные тени под Олежиными глазами, на его тонкие запястья, выглядывающие из-под неряшливой клетчатой рубашки, на взъерошенные волосы, на его старый, почти пустой рюкзак со сломанной молнией, и хочет прижать его к себе, забрать всю его усталость и страх. Поцеловать в конце концов. Но Антон не решается. Жить им обоим еще не надоело.       Олежа похож на маленького зашуганного олененка, который от любого резкого звука готов убежать в ту же секунду. Олежа всегда напряжен, всегда настороже. Он знает — за ним охотятся. Идут по следу, высматривают его внимательными глазами в густой лесной подстилке, ждут первого неверного шага на открытую опушку. И их ружье уже давно снято с предохранителя.       Антон часто вспоминает промелькнувшую тенью панику в Олежиных глазах, когда он представился. Как неуверенно дрогнула Олежина рука, когда он ее протянул для рукопожатия.       — Красивая фамилия, — сказал он. И сглотнул. Антон тогда не понял, но пожал плечами и забыл — не до того, надо было готовиться к завтрашнему семинару, не было никакого желания и времени думать о странном поведении паренька. Может он просто стесняется, кто его знает.       Антон, как и все, не смог бы без помощи собрать воедино пазл, не смог бы опознать в маленьком, хрупком и тихом Олеже того самого Дипломатора. Олежа и один из самых громких голосов оппозиции — на первый взгляд несовместимые понятия.       Картинка складывалась сама собой, неделя за неделей — выпавшая из Олежиного рюкзака палетка теней, мешки под глазами, кое-как закрытые сессии и синяки. Антон помогал ему с учебой, пытался понять, что происходит с Душновым. Он делал самые разные предположения. Некоторые были вполне обычные, логичные и человеческие — тени принадлежат его сестре/подруге/девушке, а сам Олежа по ночам веселится в каких-нибудь компаниях или клубах. Студенческая жизнь может быть веселой штукой.       Другие — более опасные и даже трагичные — может быть у Олежи есть определенного рода предпочтения. Может быть кто-то об этом узнал и травит его? Может быть ему просто нравится краситься и наряжаться в женскую одежду, Антон совершенно точно не имел ничего против, более того, как-то раз ночью он признался себе, что с удовольствием бы посмотрел на это. А еще чуть погодя он признался себе, что и снял бы эту одежду с Олежи с большим удовольствием. Да и вообще любую одежду, раз уж на то пошло.       Самые странные, ненормальные и совершенно точно нереальные догадки были больше похожи на сюжеты каких-нибудь бульварных романов: а что, если Олежа работает в каком-то подпольном заведении, где собираются люди с нестандартными запросами? Или в эскорте? Может быть его клиенты не всегда бывают уравновешенными? Что если Олежа торгует наркотой, что если…

***

      Антон понимает все как-то резко и сразу. Они сидят в кафешке минутах в семи ходьбы от универа, Олежа ест какой-то сендвич, запивая все это крепким кофе. За его спиной по телевизору в беззвучном режиме крутят новости. Из динамиков под потолком играет какая-то веселая тихая музыка. На экране показывают, как омон разгонет несанкционированный митинг. А потом кадр переключается на него. «Так называемому «Дипломатору» опять удалось скрыться», читает Антон бегущую строку. Читает, бегло смотрит на фотографию и неверяще хмурится. Те же волосы, только зачесанные по-другому, тот же нос, те же губы, те же самые тонкие пальцы, держащие табличку с лозунгом. Только он как будто стал больше, выше. Гордо поднятая голова, суровый и бесстрашный взгляд. Антон не ходит на митинги — отец бы не очень обрадовался, да и все время съедала учеба.       Олежа оборачивается, смотрит на телевизор и будто бы готовится бежать. Вцепляется в рюкзак, напрягается, слезает с высокого стула. Паника в глазах в этот раз не просто мелькает — затапливает все. Зрачок расширяется так, что радужки почти не видно.       Антон хватает его за запястье, потому что кажется — сейчас сбежит. Убежит и черт знает потом, как и где его искать. Олежа отшатывается, вырывает руку. Делает шаг назад, сжимает губы. Бросает взгляд на дверь… и бежит. Люди замолкают. Музыка резко становится очень громкой. Антон достает из бумажника деньги, явно больше, чем нужно и быстро выходит из кофейни.

***

      Олежа сбрасывает вызов за вызовом. Куда он может пойти, кроме общаги? Да черт его знает, куда угодно. Антон газует, перестраивается, злится, пытается срезать дворами, но все равно встает в пробку. Черт, надо же было сказать хоть слово, хоть как-то остановить его, простое «Олежа, стой» и то могло подействовать. Антон нервно барабанит по рулю пальцами.       Дверь в Олежину комнату, конечно же, заперта. Антон стучит, прислушивается. За дверью тихо, но он видел, как мелькнула тень. Антон опять звонит. За дверью слышится приглушенное «черт» и первые ноты стандартной телефонной мелодии. Антон опять стучит.       — Я знаю, что ты там. Рано или поздно выйдешь, — за дверью слышны шаги. Медленные, неуверенные. Испуганные. — Я-то здесь хоть до утра просижу, — молчит немного, вздыхает. — Олеж, открой, пожалуйста.       — Там еще и менты стоят, да?       Антон хмурится.       — Какие менты?       Олежа открывает дверь, недоверчиво смотрит на коридор, потом также недоверчиво смотрит на Антона. Он стоит посреди дверного проема, не давая зайти, кусает губы.       — Это он придумал? — Антон непонимающе вскидывает бровь.       — Кто? — Олежа смотрит ему прямо в глаза.       — Твой отец, — пожимает он плечами. — Это было гениально, подослать тебя ко мне. Втереться в доверие, подружиться, — Олежа говорит с горечью и обидой. — И я, идиот, повелся.       Антон протягивает руку, чтобы положить ее Олеже на плечо, но опускает ее. Помнит, что было в кафе.       — Нет. Это не так.       Олежа хмыкает еще горше, отводит глаза. Не верит, ни секунды ему не верит.       Какая глупость. Олежа, ты такой умный, а ведешь себя как последний дурак. Он бы ни за что не стал бы помогать отцу поймать Дипломатора. Тем более таким способом, это низко и подло. И с Олежей он бы так не поступил. Антон вздыхает, набирает в грудь побольше воздуха.       — Не веришь? — Олежа делает какой-то неопределенный жест — то ли плечами передергивает, то ли головой мотает. Антон думает, что это как заходить в ледяную воду — лучше всего одним резким прыжком, без промедлений, чтобы не осталось времени передумать. Смотрит на то, как Олежины глаза удивленно расширяются.       Все-таки кладет Олеже руку на плечо, медленно, аккуратно, только бы не спугнуть. Наклоняется и целует. Олежа выдыхает рвано, хватает его за руку чуть пониже локтя, и отвечает. С пылкостью, с каким-то надрывом. Антон чувствует, как изнутри его прожигает. После ледяной воды всегда так — сначала холодно невозможно, потом кажется, что весь горишь. За суматошным стуком сердца мир вокруг становится почти беззвучным. Олежа маленький, хрупкий, теплый и совершенно необходимый. Почти зеркальное отражение Дипломатора. Как он это все умудряется совмещать?       Олежа медленно отстраняется. Несколько раз моргает, облизывает губы, трет шею. Дышит тяжело. Антон откашливается.       — Я правда… — Олежа поспешно кивает. — Я только сегодня понял, — Олежа опять быстро кивает, смотрит на Антона. Сглатывает.       — Закрой дверь, — Антон теряется, делает шаг в коридор. Олежа закатывает глаза. — изнутри.