Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      — Антон, тебе с этим нужно к врачу!       — Олежа, это огнестрел.       — Вот именно, — сердито шепчет Душнов. У него трясутся руки. Антон сидит на кровати, облокотившись на стену спиной, дышит тяжело. Олежа помогает ему снять разорванный у самого плеча плащ, Антон стискивает зубы, резко вздыхает.       — Ты знаешь, что делают медики, когда к ним приходят с огнестрелом?       — Вызывают полицию? — бурчит Олежа, стаскивая с его здоровой руки дипломаторский свитер. Помада размазывается по вороту, когда он снимает его через голову. Сейчас помада — несусветная мелочь по сравнению с пятном крови, которая пропитала свитер от плеча почти до запястья. Что же там с рукой происходит? Как Антон вообще стоит на ногах? Осталось самое сложное.       Антон шепчет быстро, судорожно, морщась, пока Олежа так осторожно, как только может, отрывает рукав от раны:       — Я знаю место, где не будут задавать вопросов. Утром поеду, они не работают по ночам.       Олежа бросает свитер прямо на пол, охает, когда видит рану. Его начинает мутить. Смаргивает, сглатывает. Смотрит внимательнее. Антону повезло, очень повезло — пуля прошла по касательной. Не застряла, не прошла насквозь (от этих мыслей мутить начинает сильнее). Олежа расстилает на кровати полотенце.       — Мне казалось, что такие места должны быть круглосуточными, — Антон в ответ пытается улыбнуться, но выходит у него плохо, губы как будто перекашивает судорогой.       Олежа хмурится, думает, с чего бы начать, как к этому подступиться. Начинает с малого — протирает кожу вокруг раны, смывает кровь.       — Значит теперь они стреляют на поражение, да?       Антон не отвечает. Все и так ясно — игры закончились. Дипломатор их достал настолько, что проще убить, чем возиться с его поимкой. Звездочкин сжимает челюсти, когда Олежа начинает промывать саму рану. Кожа вокруг горячая, припухшая, но кровь уже почти остановилась. Олежа кидает очередной испачканный кусок ваты в пакет.       — Я сейчас буду промывать перекисью. Будет больно. — Антон кивает, вздыхает глубже и еще сильнее сжимает челюсти. Олежа набирается храбрости, потом подносит ватку.       Антон долго выдыхает сквозь зубы, задирает подбородок, упираясь затылком в стену. Потом подносит правую ладонь ко рту и кусает у основания большого пальца. Олеже вспоминается какой-то военный фильм, где раненный боец сжимал во рту палку, чтобы не кричать, пока медсестра вынимала из его ноги пулю. Олежа начинает болтать только чтобы заглушить в своих ушах этот Антонов не-крик.       — Это надо будет зашивать, но я не стану, даже если умел бы, не стал бы, потому что пусть это врачи делают. Было бы у меня обезболивающие, было бы, конечно, лучше. Но, с другой стороны, там же тоже все сложно, нужно знать сколько чего куда колоть. Не даром же на врача столько нужно учиться. На самом деле рана не очень глубокая, шрам останется, конечно, но могло бы быть хуже. Хорошо, что не ведущая рука, а то было бы совсем плохо, вряд ли это очень быстро заживет.       Антон как будто выключается. Он не оседает, не закатывает глаза. Он не теряет сознание, нет, но как будто перестает чувствовать что-либо, как будто границу какую-то перешел. Опускает руку с глубокими белыми следами зубов. Олежа пользуется этим исступлением — быстро и щедро льет перекись, потом засыпает стрептоцид. Ничего лучше он все равно придумать не может.       Антон «включается» обратно, когда Олежа отрезает бинт. У Антона все лицо в испарине, бледное, помада размазалась и как будто выцвела. Глаза лихорадочно блестят. Олежа уже спокойнее смывает маску, тщательно проходясь ватным диском возле носа. Антон опять кривит губы в попытке улыбнуться — в этот раз выходит лучше.       — Я мог бы сам. Спасибо.       Олежа бурчит почти сердито: «Закрой рот и сиди спокойно. Сам он может», но осекается, когда Антон кладет руку ему на щеку. Щека начинает гореть, то ли от этого жеста, который пропитан нежностью и интимностью, то ли от того, что рука Антона по температуре ближе к чайнику.       — Я пойду все вот это выкину и дам тебе жаропонижающее, ладно? — говорит он, накрывая ладонь своей. Антон покорно кивает, проводит пальцем по скуле и отпускает Олежу.

***

      Он ворочается в своей кровати минут десять, потом плюет на все, встает с кровати подходит к Антону, который дышит часто и поверхностно:       — Можно я тебя обниму? — по босым ногам противным липким холодком пробегает сквозняк — в чьей-то комнате открыто окно.       Антон вместо ответа отодвигается чуть ближе к стенке. Олежа пролезает аккуратно, всеми силами стараясь не задеть больную руку, обхватывает Антона за талию, упирается головой в его ключицу. По носу на Антонову грудь скатывается слезинка. Потом еще. Олежа вдыхает воздух порциями, не дает рыданию вырваться.       — Олеж, все в порядке. И все будет в порядке, — шепчет Антон. Олежа чуть качает головой.       — Сегодня они попали в руку. А завтра куда, в голову? — сглатывает ком, который мешает словам говориться. — Я боюсь за тебя. Пожалуйста… — Олежа не знает, что конкретно вкладывает в это «пожалуйста», но, кажется, Антон понимает правильно. Целует Олежу в макушку и шепчет:       — Все будет хорошо.