Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Дипломатор смотрит на него из зеркала, когда он бреется. Он смотрит будто с любопытством, иронично приподнимает брови, как бы спрашивая: «И сколько это еще будет продолжаться?». Антон отводит взгляд и смывает с лица пену. Дипломатор в зеркале складывает руки на груди и хмыкает. Антон вытирает лицо полотенцем, бросает взгляд туда, где должно быть его отражение. Дипломатор неодобрительно качает головой. Его взгляд прожигает Антону спину, когда тот выходит из ванной.       Дипломатор смотрит на него с фотографий политических пабликов и старых, выброшенных большой пожелтевшей кипой, газет. Он смотрит на Антона, поднимает повыше плакат, где написано: «Ты не сможешь удерживать меня вечно». Антон пролистывает запись и отворачивается от газетных листов.       Дипломатор смотрит на него с плакатов. Садится на стул, кивает на буквы: «Я им нужен, ты — нет. Так что перестань валять дурака». Антон сдирает плакат со стены и бросает его прямо в осеннюю лужу. Больше всего ему хочется, чтобы Дипломатор закрыл глаза, иначе Антон скоро дойдет до края и вырвет свои — только чтобы не видеть. Маску вокруг темных провалов он нарисует не помадой, а своей собственной кровью.

***

      Дипломатор сидит внутри и ему очень, очень тесно. Он бьет кулаками, стучит у него между ребер, кричит: «Выпусти меня отсюда!», вторя Сплину в наушниках, не дает спать ночами. Антон надеется, что он не возьмет в руки мегафон, потому что тогда его наверняка услышит кто-то еще.       Дипломатор говорит с ним лозунгами, плюется громкими словами и обвинениями. Он обличает всех — отца Антона, политиков, ведущих новостных каналов, журналистов, самого Антона (его — за бездействие и за свои связанные руки). Антон вставляет наушники поглубже и увеличивает громкость. Рано или поздно Дипломатор замолчит, ведь кричать вечно нельзя. Если бы было можно — Антон бы не умолкал.       Дипломатор доводит Антона до тика, до непрерывного нервного стука пальцами своей прямолинейностью, горделивым самодовольством, снисходительными насмешками. Антон терпит, Антон все терпит, сжимает кулаки, дышит по счету, спускает все на тормозах. Он готов это выдержать. Он может проигнорировать почти все, пропустить мимо ушей, отмахнуться. Почти — но не все.       — Все из-за твоего дружка-неудачника. Отпусти его уже и выпусти меня, — говорит Дипломатор глядя на него из зеркала в ванной, и Антон взрывается. Дипоматору дозволено касаться любых тем, говорить про кого угодно, только не про Олежу.       Память об Олеже — один-единственный кусочек Антоновой души, которую Дипломатор не смог превратить в руины, не смог испачкать грязью осуждения и хлесткими насмешками. Тот единственный крошечный участок, на который Антон не дозволяет ему ступить.       По иронии — именно этот участок, эти жалкие несколько шажков отделяет Дипломатора от двери, через которую он может выйти.       Антон взрывается, кричит, скидывает все с раковины — плотина прорвалась, грязная вода неудержимым потоком сметает все на пути. Дипломатор — впервые — пристыженно отводит взгляд. Антон кричит: «Это ты виноват, это произошло из-за тебя, если бы не ты, Олежа… Олежа бы жил», швыряет прямо в Дипломатора тяжелую каменную мыльницу.       Дипломатор первый раз за долгие месяцы исчезает, осыпаясь зеркальными осколками. Антон первый раз за это время видит в отражении себя. Пусть раздробленного, порванного на неровные грани — где-то нет головы, где-то — глаз, пусть растрепанного, раскрасневшегося и злого почти до бешенства — но себя.

***

      Антон идет за новым зеркалом через неделю — бриться в прихожей — удовольствие так себе.       Под ноги ему прилетает скомканный и порванный с края плакат. «Я — это ты. И ты виноват не меньше».       Антон наступает на яркие буквы, вдавливая их в уличную грязь, ускоряет шаг.       Он и сам это отлично знает.