Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Олежа знает, что он накручивает (скорее всего), знает, что все совсем не так, как кажется (наверное), знает, что все в порядке и ему не о чем беспокоиться (с вероятностью девяносто девять и девять десятых процента). Но вот эта одна десятая процента…       И Антон ушел уже часов пять назад. Они никогда не задерживались так долго.       Олежа моет плиту, кухонные шкафчики и вытяжку, просто чтобы успокоиться. Просто чтобы не думать ни о чем, пока он сильно трет по поверхности губкой.       Не думать не выходит.       Что если он уйдет? Что если он действительно уйдет, бросив на прощание что-то вроде: «прости, но мне лучше с Сережей», и Олежа останется один, зная, что изначально это была его идея. Олежа ненавидит себя заранее.

***

      Им пришлось это обсудить спустя два месяца после того, как они начали встречаться. Олежа пытался пару раз за это время пересилить себя, но так и не вышло. Антон уходил додрачивать в ванну, Олежа оставался на кровати, сжавшись в комочек. Антон становился напряженным, раздраженным и задумчивым. У Антона были желания и потребности. У Олежи — нет. Разговор был странный и неловкий — обоим было ясно, что делать с этим что-то надо, но что конкретно — не понятно. Было очевидно — Антону нужна разрядка.       Вариант с проститутками и эскортом они отмели сразу — слишком много рисков, слишком непредсказуемо. Слишком неприемлемо и неправильно. Олежа подумал: «Еще и дорого», но промолчал. Нужно было что-то другое.       В тот вечер они не пришли к единому (а если совсем честно — то просто ни к какому) решению, и Олежа, провалявшись на своей половине кровати почти всю ночь, решил написать в тематическую группу, может там в комментариях кто-то даст нормальный человеческий совет. Написал, запихнул телефон под подушку, повернулся к Антону, прижался к нему и почувствовал уверенность в том, что они это преодолеют.       А к следующему вечеру они уже договаривались встретиться с Сережей и Сашей. Вообще-то откликнулось гораздо больше людей — но с кем-то Антон просто не нашел общий язык, кто-то не понравился ему по предпочтениям (это Олежа даже не особо хотел знать), кто-то жил на другом конце Москвы. Хотя ему зачем-то написала девушка из Воронежа и предложила вирт. Олежа хмыкнул и посмотрел на Антона — вся ситуация выглядела как балансирование между смешным абсурдом и невероятным стыдом. Антон явно терял уверенность с каждым новым открытым диалогом.       А потом Олеже написал Саша и рассказал, что у них точно такая же ситуация (Олежа поразился, как просто и ловко он избежал слова «проблема»). Антон списался с Сережей и кивнул Олеже. «Да, я думаю можно попробовать», — сказал он, и Олежа выдохнул. Может быть идея и не такая бредовая — найти Антону кого-то подходящего и постоянного, кого-то, кто оказался в таком же положении. Они договорились встретиться через неделю, чтобы и Антон, и Сережа успели сдать все анализы. К вопросу подошли очень серьезно.       В кафе было неловко только поначалу, когда они вчетвером сели за один столик — это не было парным свиданием или дружеской встречей — это была хорошо продуманная сделка; потом разговор потек довольно расслабленно, с какими-то вкраплениями вроде: «только защищенный, несмотря на то, что мы оба здоровы» и «да, конечно это будет происходить на нейтральной территории. Что касательно частоты?». Саша краснел и отводил глаза. Олежа сосредотачивался на ладони Антона, лежащей поверх его руки на мягком кафешном диванчике. Но выходили из кафе они уже почти приятелями — пожали друг другу руки, создали общую беседу и разошлись по домам.       Олежа нервничал и чувствовал, что он ужасно запутался — с одной стороны — это был самый правильный шаг, самое верное решение, «И волки сыты, и овцы целы», — как выразился Саша, а с другой… с другой стороны где-то под сердцем Олежи поселился страх — что если Антон просто в один день возьмет и уйдет, что если почувствует, что не может разделять секс и чувства?       Но Антон улыбнулся, прижал его к себе и сказал, что благодарен Олеже за его за понимание. Олежа сказал: «Ты же тоже все понимаешь», и покраснел. Рядом с Антоном перехватывало дыхание и говорить было сложно, а краснеть, наоборот, легко. Особенно когда Антон смотрел с нежностью, с мягкой улыбкой. И особенно, когда его рука прикасалась к Олежиной щеке, поглаживая скулу.

***

      Обычно Антон и Сережа встречались примерно раз в две-три недели. Они сообщали об этом в их беседу, кто-то бронировал номер в отеле. Никаких подробностей не рассказывали, но как-то раз Антон вернулся с едва заметным засосом над правой ключицей. Он выглядел так, как будто ставившего его одернули, сказали, что нельзя, но Олежу все равно как будто под дых ударили. Он промолчал, но прикоснулся пальцами. Антон опустил взгляд.       — Прости, мы… увлеклись.       Олежа кивнул. Засос — метка, которая всем дает понять: человек занят. Олежа засосов Антону никогда не ставил, как-то даже в голову не приходило; а вот Сереже пришло. Тот самый внутренний страх больно кольнул в сердце. «Я говорил», шепнул он, и Олежа затолкал его поглубже.       — Прости. Это не было специально, — говорит Антон и он не звучит так, будто оправдывается. Он объясняет и просит прощения, но не пытается скрыть что-либо. Олежа запрещает себе злиться или обижаться — это была его идея. Решение да, совместное, но идея-то его. И ревновать себе Олежа тоже запрещает — это просто-напросто глупо.

***

      Антон виделся с Сережей совсем недавно, еще и недели не прошло, и Олежа не понимает, почему Антон накидывает шарф и уходит, торопливо коснувшись его щеки губами. Может что-то происходит? Стоит ли написать Саше и спросить? В беседе — тишина. Обычно так не происходит, обычно они договариваются заранее. Страх, утихший, заснувший на несколько месяцев, тут же просыпается и сжимает сердце ледяным обручем.       Олежа не находит себе места, слоняется по квартире, как застрявший призрак. Страх нашептывает: «Когда Антон вернется, он соберет свои вещи и уйдет от тебя навсегда», и Олежа считает, что он прав. Кому он вообще такой нужен, почему решил, что Антон останется с ним навсегда? Самонадеянный, влюбленный мальчишка.       Олежа ждет долго и внимательно — когда повернется ключ в замке, когда щелкнет выключатель, но засыпает прямо на диване.       Просыпается он от того, что Антон укрывает его пледом — холодные пальцы касаются случайно плеча под тонкой футболкой. Олежа вздрагивает, подскакивает, почти врезается головой в подбородок Антона (он чудом уворачивается), садится на диване и моргает.       — Нам нужно поговорить, — говорит Олежа тихо и хрипло после сна. Антон кивает.       — Я помою руки и вернусь. Может ты сделаешь нам чай? — в этот раз кивает Олежа, опускает ноги на пол идет на кухню, потирая глаза. Понимает, что понятия не имеет, что, собственно, он хочет сказать и чего он боится услышать.       Антон садится за стол, сцепляет пальцы в замок. Олежа ставит чашку с чаем.       — Где ты был? — спрашивает Олежа. Страх уходит (все уже случилось, какой смысл бояться), оставляя на своем месте ядовитое жало боли.       — С Сережей, — Олежа прикрывает глаза, чувствуя, что еще чуть-чуть — и ресницы намокнут. Жало входит в сердце еще глубже.       — Вы… вы обычно не делаете это все так… спонтанно.       Олежа встает и достает сахар из шкафчика. Не потому, что он хочет посластить чай — потому что от этого жала по всему сердцу растекается яд и становится так больно, что слезы текут по щекам. Олежа не хочет, чтобы это видел Антон. Антон сейчас с ним порвет, Антону уже все равно.       — Мы не спали, — руки у Олежи дрожат, песок просыпается на столешницу. Олежа хочет посмеяться, потому что ради этого они и познакомились. Антон сам понимает, что сказал, откашливается. — Не сегодня.       Олежа не знает, что из этого хуже — если бы они спали, это было бы обычным делом.       — Что вы делали? — Олежа понимает, что это звучит как допрос (правда, как допрос, где полицейский стоит спиной к подозреваемому и пытается не показать, что он рыдает), но поделать с собой ничего не может.       — Они поссорились, — и Олежа вдруг жалеет, что не списался с Сашей — проблема-то не только у него одного. Рыдание вырывается из горла, перекашивает плечи. До боли вцепляется в столешницу пальцами. Антон сидит на стуле. Знает, что если подойдет сейчас — его оттолкнут. — Мы пытались понять, что сделали не так, и как нам улучшить ситуацию. Ну, и как Сереже помириться с Сашей, — он все же встает — стул громко проезжается по полу; подходит к Олеже.       — Если ты считаешь, что будет правильней отказаться от этих встреч, то мы так и сделаем. Олеж, я правда… — Олежа перебивает его, выдавливая шип, наполненный ядовитой болью. На его месте остается только обида и злость на самого себя.       — Да, я ревную. Да, мне обидно, но, Антон, я боюсь, я очень боюсь тебя потерять. И я правда хочу, чтобы ты был счастлив, и тебе было хорошо, и не могу дать того, что тебе надо, просто… — рыдание забирает весь воздух, не дает говорить. Мысли путанные, а в голове будто стоит густой, непроглядный туман. — Я люблю тебя, и мне очень, очень страшно от того, что я тебя теряю.       Антон кладет руку на его побелевшие пальцы.       — Я люблю тебя. И не собираюсь уходить, — он молчит несколько секунд, давая Олеже осознать смысл своих слов. — Мы с Сережей просто трахаемся. Просто секс, удобный для всех. Я бы хотел заниматься с тобой любовью, но я уважаю то, что ты не хочешь секса, — Олежа всхлипывает, обнимает Антона, вжимается так сильно, как будто пытается влиться в него, стать единым и нераздельным.       — Я чувствую себя неполноценным.       Антон гладит его волосы, говорит тихо, и Олежа точно уверен, что он сейчас хмурится:       — Ты полноценный. И я люблю тебя таким, какой ты есть. И если ты попросишь меня перестать видеться с Сережей, я перестану, — Олежа мотает головой. Это нужно им — всем четверым, если уж быть честным. Он немного расслабляется. Антон говорит совсем тихо, на грани шепота: — Сегодня я кое-что понял: мы и так занимаемся любовью. Когда мы касаемся, когда говорим, когда целуемся. Мы любим друг друга, — Олежа кивает. Конечно же, Антон прав. Антон прав почти всегда, и он всегда может найти нужные и правильные слова разложить раскиданные в Олежиной голове мысли по полочкам. — Если хочешь, мы можем походить к семейному психологу. Думаю, это будет полезно, — Олежа неопределенно пожимает плечами. Сегодня он об этом думать не хочет.       — А Саша и Сережа поссорились, потому что…       — Именно поэтому. Сережа купил ему цветы. Надеюсь, у них все будет хорошо.       Олежа тоже на это надеется. Они отличные ребята.       Место от ядовитого укуса будто заживает. Олежа чувствует тепло Антоновой груди и любовь.       Антон предлагает: «Пошли спать?», и Олежа согласно кивает.       Лежа рядом, переплетясь ногами, руками и душами, Олежа думает, что Антон прав — они действительно занимаются любовью. Просто не так, как все привыкли воспринимать это выражение.