Клетчатые пиджаки, переписки и иже с ними

      Олежа удивленно смотрит на маленький (действительно маленький) подарочный пакетик, который ему протягивает Антон. Он что-то оставил в его машине? Почему просто в руки не отдать?       Олежа заглядывает внутрь, достает коробочку. Она довольно плоская, прямоугольная и легко ложится на руку. Внутри что-то перекатывается. Коробочка выглядит простой, но на ощупь она гладкая и плотная, больше похожая на те, в которых продают телефоны. Олежа хмурится.       — Антон, я не… — осекается, встречаясь глазами с Антоном. Его взгляд говорит: «Просто открой». Олежа повинуется.       Открывает коробочку, заглядывает внутрь, удивленно моргает, вглядываясь. Захлопывает. Смотрит на Антона.       — Ты сейчас серьезно?       Антон кивает.       Олежа еще раз заглядывает в коробочку. Сглатывает, опять смотрит на Антона.       — Ты действительно серьезно?       Антон опять кивает.       Олежа закрывает глаза, делает несколько глубоких вдохов.       — Ты думаешь, я справлюсь?       Антон кивает третий раз.       Олежа снова сглатывает и долго молчит.       — Ты согласен? — наконец спрашивает Антон, глядя ему прямо в глаза. Олежа замечает знакомые золотистые искры, отблески пламени.       — Да. Да, я согласен, — говорит он, чувствуя, как крошечная искорка залетает и укрепляется в его душе.       Олежа убирает и пакетик, и коробочку в рюкзак.       Красная помада глухо прокатывается по картонным бортикам.

***

      Антон вечером привозит в Олежину комнату почти все — и плащ, и перчатки без пальцев, и новый икеевский стул. Олежа смотрит на это все почти с ужасом, наконец-то полностью понимая, на что он подписался.       — Ты правда думаешь, что я справлюсь? — спрашивает он, пришивая алую подкладку к плащу. Пока только наметывает крупными стежками. Антон прилаживает к стулу ремешки, чтобы было удобно на спине таскать и снимать было быстро.       — Ты делаешь слишком много для этого дела, чтобы продолжать прятаться в тени, — пожимает он плечами.       — Я и бегать-то толком не умею. Меня же поймают, не успею я и слова сказать. Да и говорить красиво я тоже не умею.       Антон поворачивает голову и смотрит на него как на дурачка.       — Ты буквально пишешь все мои речи.       — Это другое. Это говоришь ты, это не надо придумывать на ходу, а можно подобрать слова заранее…       — Значит речи мы, также как и раньше, будем писать заранее.       Олежа делает большой стежок, вдыхает. Набирается смелости признаться.       — Мне страшно. Одно дело принести тебе средство для снятия макияжа и куртку, а другое — бегать и… ну, знаешь, Дипломаторствовать.       Антон заканчивает со стулом, пару раз закидывает его себе за спину, ставит на пол отточенным уверенным движением. Кажется, остается доволен.       — Ты сначала побудешь на подхвате. Так будет даже проще — если что — просто бежим в разные стороны. Говорить буду я, во всяком случае, сначала. Встань-ка. Надо ремешки на тебе затянуть.       Олежа аккуратно подкалывает иголку к ткани, чтобы не укатилась и почти нехотя встает с кровати, подходит к Антону.       Тот не суетится, как это делал Олежа по первости. Каждое движение рукой выверенное, знающее, твердое.       — А еще, — Антон заглядывает ему в глаза, и Олежа опять видит отблески пламени. — Ты понимаешь, что это будет значить? — Олежа чуть мотает головой. Вероятно, это будет значить, что его очень скоро посадят. Антон ухмыляется. — Что Дипломатором может стать каждый.       Глаза у Олежи округляются. Вот оно что — это не Антон решил втянуть его во все это еще глубже — это Дипломатор все рассчитал и пришел к выводу что пора делать шаги крупнее, шире, что ставки нужно повышать. И говорить нужно громче.       — Пройдись. Ага, а теперь отстегни. Повесь обратно. Не давит?

***

      Олежа чувствует себя неуютно в этих новых высоких ботинках, в этом плотном тяжелом плаще, в перчатках без пальцев и свитере. Он не чувствует себя собой и говорит об этом Антону, который сосредоточенно шнурует левый ботинок. Тот отвечает, не поднимая головы:       — Ты и не должен. Выпусти Дипломатора, а он сам разберется, что ему делать.       Олежа громко выдыхает. Сжимает кулаки. Руки ощущаются чужими в этих перчатках. Антон переходит к левой ноге.       — Но Дипломатор — это ты, — Антон наконец-то поднимает взгляд на Олежу. Ухмыляется. Ухмылка настолько холодная и ироничная, что почти злая.       — Нет. Это мы.       Олежа запускает руки в волосы, начинает ходить по комнате. Шесть шагов туда, разворот, шесть шагов обратно.       — Зря мы вообще это затеяли. Я не смогу. Я не Дипломатор и «выпустить» я из себя никого не смогу — этого просто нет, — Останавливается, роняет руки. — Антон, ты зря мне это предложил. Я зря согласился. От меня будет больше пользы, если я останусь в тени.       Антон встает рывком, резко, оказываясь сразу близко-близко, стоит так несколько секунд. Олежа зажмуривается. Вот и все — Антон сейчас уйдет. Прощай дружба, сотрудничество и доверие. Антон правда уходит. Делает несколько тяжелых шагов. Олежа кусает губу. Он знает, что как только за Антоном закроется дверь, из-под сомкнутых век польются слезы. Олежа слабак, трус и идиот. Сосредотачивается на своем дыхании. Вдох на два, пауза, выдох на шесть, пауза. Олежа выдерживает только до четырех. Ну же, Антон, чего ты ждешь? Хлопни уже дверью и уйди на достаточное расстояние, чтобы не слышать ничего.       Олежа вздрагивает и почти отскакивает, когда к его лицу прикасаются теплые пальцы и ткань. Распахивает глаза, чувствуя, как сильно потяжелели влажные ресницы.       Антон смотрит на него спокойно, но твердо. Олежа моргает, отводит взгляд за левое ухо. Только не смотреть на лицо.       Голос Антона на удивление тихий, почти что шепот. Он чувствуется совсем как бархат, но Олежа знает — это просто ширма, скрывающая сталь.       — Ты Дипломатор, потому что он есть в тебе. Если бы не было — ты бы не писал все те тексты. Если бы ты сам не чувствовал его, ты бы не стал помогать. Представь, что это не ты — это твоя роль. Ты рассказывал, что когда ты выходил на сцену, то прекращал существовать и оставалась только твоя оболочка, занятая персонажем, — сердце Олежи бьется так громко, что за его стуком не слышно ничего, кроме голоса Антона. Стук концентрируется почему-то не в груди, а на щеке, где по-прежнему лежит Антонова рука. — Ты сейчас — оболочка. Дай ему ее заполнить. Твоя сцена — это весь город. Вся страна, если пожелаешь, — Олежа все-таки смотрит Антону в глаза. — Ты попробуешь сегодня? Хотя бы попробуешь?       Олежа медленно кивает. Антон улыбается своей добродушной улыбкой и проводит жирновато-липким у него под глазом.

***

      Первое, что видит Олежа в ленте новостей утром — это фотографии. Сотни фотографий, зацикленные видео, где стоят два Дипломатора. Олежа даже не сразу себя узнает.       «Подражатель или помощник?», «Дипломатор собирает армию», «2Д: Дипломатор удвоил свою мощь» и еще много, пугающе много подобных заголовков.       Волна запущена, цунами понеслось по интернету, газетам и телеэкранам.       Они встречаются перед первой парой. Антон протягивает ему кофе, и Олежа даже не пытается отказаться — слишком он устал, слишком не выспался. Ноги после вчерашнего гудят. Олежа терпеть не может бегать.       Они присаживаются на подоконник на втором этаже.       — Ты почувствовал его вчера? — Олежа пожимает плечами. Он почувствовал вчера панику, вечерний воздух в лицо от быстрого бега, запах мицелярки и привычный восторг при взгляде на Антона, когда он переставал быть собой и говорил с толпой. — Вернешься в тень? — Олежа мотает головой. Нет. Только не после того, как он чувствовал адреналин, поспешно сворачивая плащ, только не после того, как сердце бешено колотилось где-то под горлом. Как на американских горках прокатится, только ставки выше. Антон улыбается.

***

      Это становится проще с каждым разом — стоять рядом, слушать и задавать вопросы очередному бизнесмену, построившему свой новый торговый центр на месте сгоревшего старинного дома, бежать, записывать видеообращения. Олежа все чаще замечает в толпе людей в темных свитерах с буквой «Д». На митингах все больше людей в красных масках. Символы протеста. Расчеты оказались правильными — толпа перестает быть просто толпой — они становятся людьми с голосами, которые хотят вырваться. Они все становятся отблесками пламени Дипломатора, вбирают в себя его огонь.       Тогда Олежа впервые чувствует его. И когда Дипломатор-Антон задает риторический вопрос, Олежа, нет, Дипломатор-Олежа берет у него мегафон и отвечает. И продолжает говорить, даже когда написанная и тщательно продуманная речь заканчивается. Дипломатор врастает в его тело, говорит его ртом. Олежа ощущает себя где-то на задворках собственного сознания. Люди — смешавшиеся серо-красные пятна, поднимают руки, скандируют: «Давайте поговорим!».       Кто-то переходный между Антоном и Дипломатором-Антоном, помогая Олеже стереть маску, говорит: «Добро пожаловать».